Я жду, что он скажет, но парень молчит – я ведь ни о чем не спросил. Его узкая спина неестественно твердая, а дыхание сбивчивое и хриплое.
Встаю на ноги и тащу присмиревшего парня за собой. Поднимаю фонарь на уровень серого лица, вынуждая щуриться от ярко бьющего в глаза света. Мне кажется, что я слышу его ответ, хотя, он не разжал губ.
- Ты видел ее? – голос мой вздрагивает, и я стискиваю кулак.
Парень говорит «нет», и собаки за стенами школы взрываются лаем.
Глава 2. Основы гостеприимства, привитые с детства.
Он орет шепотом и брыкается, пока я волоку его из развалин школы. Боится собак, боится меня. И кажется, не решил еще кого из нас ему стоит бояться больше. Собаки мне проигрывают. Я все же просовываю его как котенка через водительскую дверь на соседнее сиденье и утрамбовываю уже присмиревшего и застывшего.
Я проворачиваю ключ в замке зажигания, и меня отпускает. Руки и грудная клетка ходят ходуном. Кошусь на парнишку - он напуган до усрачки. Смотрит огромными впалыми глазищами на свои колени. К кончику носа сползают слезы.
- Мы только поговорим, и можешь проваливать, - я стараюсь говорить тихо, чтобы не напугать его еще больше, но паренек все равно трясется и всхлипывает. – Не заляпай мне сиденье!
Я хлопаю его по спине, и он резко смолкает. В машине становится удивительно тихо, я с наслаждение запрокидываю голову и прикрываю глаза. Всего на секунду.
***
Сам не понимаю, что на меня нашло: я притащил парня к себе домой. Он мнется на пороге, напряженный и тихий. Взгляд его скачет от двери ко мне. А я скидываю промокшие ботинки, бросаю куртку на стул под вешалкой и оборачиваюсь к парню.
- Разувайся и проходи.
В тусклом свете прихожей я замечаю засохшие разводы крови над губой и запавшие щеки на остром лице, цвет которого неровный. Оно будто забрызгано серым, коричневым, бурым.
Он сжимает потрескавшиеся губы. Мелко дрожит всем телом.
- Я не пойду! – парень вжимает голову в плечи и дергает дверную ручку, хотя видел, как я закрыл замок.
Я пожимаю плечами и достаю из кармана ключ.
- Ты можешь прекратить артачиться и пожрешь нормальное еды и поспишь на постели… Или вали на улицу и стань куском мяса для собак или леших. И даже не знаю, что из этого хуже.
Он вжимает голову в плечи, прислушиваясь, и будто в ответ с улицы доносится тихий жалостливый скулеж.
Конечно пацан остается, все такой же взвинченный и дерганный, но все же уступает мне. Я заставляю его умыться, и на лице остаются только брызги ржавой краски – каждый сантиметр плотно зацелован солнцем.
Как радушный хозяин, я кормлю его вареной картошкой и мясом. Парень очень старается есть медленно, но от напряжения подрагивают пальцы. Он хочет затолкать в себя мягкий кусок мяса целиком, не жуя, так чтобы набить брюхо надолго.
Совсем по-идиотски чувствую себя пристыженным за собственную сытость, хоть и понимаю, что моей вины в его бродяжничестве нет. Но взгляд помимо воли скользит по изможденному, по-звериному острому лицу. Волчонок.
Разодранные, суматошные мысли всего этого дня сливается в одну связную: знает или нет?
Звон посуды заставляет сфокусироваться на сбитых в кровь руках. Тарелка паренька идеально чиста. Он неуверенно отпускает из пальцев вилку с каким-то растерянным выдохом, словно не ждал, что еда все же закончится. И я заменяю его тарелку своей, к которой так и не прикоснулся.
- Поговорим, как закончишь, - говорю я и ухожу из кухни, не в силах больше наблюдать за этой нелепой борьбой с собственным голодом.
Бойлер работает через раз. Мыло я смываю уже обжигающе ледяной водой, оттого из душа выхожу бодрым до звона в костях. И трусцой бегу в зал, на ходу натягивая свитер и теплые носки.
Пацан спит на моем диване, свернувшись сытым котом. Я толкаю его в плечо.
- Эй! Просыпайся! Ты еще не сказал мне «спасибо» за жратву. Даже не рассчитывай на дармовую постель. Вставай, говорю! – я тормошу его, и парень с трудом разлепляет веки.
- Что надо? – бурчит он и пытается стряхнуть мою руку, все еще пьяный ото сна, отяжелевший.