Через пару секунд меня придавливает к полу. Вася. Сопит на ухо, ошпаривает лицо дыханием.
- Ты как? - он ощупью проверяет мое лицо, шею, шарит рукой по груди.
В животе взрывается то самое чувство полета. В сотни раз сильнее, до боли. Я стискиваю Васькины ноги, раздвинутые вокруг моих бедер. Васька дергается, качается назад, но резко замирает, будто передумав.
Я сглатываю. В голове непривычно пусто. Вибрацией от груди в глотку натянутые нервы. Боюсь шевельнуться, что бы не натворить еще большего дерьма, поэтому сжимаю Ваську, не позволяя ему двигаться. Ни одной мысли о том, где мы и в какой опасности.
- Это убежище, - шепчет Вася, - от них. Здесь должны быть спички и, может, даже еда.
Я киваю, не зная видит ли он, или чувствует это. Но Вася улавливает мое движение и медленно напряженно выдыхает, заставляя себя расслабиться. Едва уловимое сопротивление его тела, когда проверяет, отпущу ли. В ответ вдавливаю его в себя, вынуждая испуганно всхлипнуть.
- Подожди, совсем немного.
Он опускает руки на мои плечи и замирает. Рваное дыхание лижет мою шею. Васька не поднимает склоненной головы, едва слышно скулит. А потом вдруг подается вперед и коротко касается моих губ своими, словно жалит, оставляя после себя вкус земли и ржавчины.
- Мне понравилось, когда ты целовал, - едва слышно признается он. – А тебе?
- Что? – я или оглох или окончательно двинулся.
Не может Васька, этот драный бешеный кошак, говорить подобное. Не должен такое говорить. Это я со стреляной башкой, с детства повернут не на тех и не на том. Помешанный на своей сестре. Я могу выкинуть нечто подобное: захотеть Ваську, как одержимый.
Но Вася? Глупый незрелый пацан не должен чувствовать того же. Этого не должно быть!
Сука, что же я наворотил?!
- Тебе понравилось? – испуганно бормочет Вася, тонкие пальцы вдавливаются в мои плечи, выставляя на показ волнение, скрючевшее его.
Глава 17. Говорят, так безопаснее
Настя ни разу не сказала, что любит меня. Но я в это верил по осторожно брошенным взглядам, по тому, как тщательно подбирала мне одежду, зная, как не выношу холод. Раньше не выносил.
Настя укладывала голову мне на плечо, когда от выпитого хмелела и разом дурнела. Она ни разу не отдалась мне по-настоящему, но помогала справиться, когда от возбуждения я не мог уснуть. Она оберегала меня. Не позволяла жить без неё.
Когда я только устроился на завод, почти семь лет назад, там же в цеху работала девочка, смуглая с всегда забранными волосами в хвост. Не по-девичьи крепкая с длинными руками, она ловко перекидывала тюки с сахаром и постоянно что-то напевала, надоедливое и цепляющееся на язык. Ещё она много курила и часто стояла с мужиками, хохоча и не выпуская из зубов сигарету. Она называла меня мальчишкой, хотя была на два года младше. Клала руку мне на плечо и, склонившись к самому уху, шептала: «Может ко мне?».
А потом дурашливая улыбка перекраивала её некрасивое, в общем, лицо. Я ни разу не думал, что этот её ежедневный вопрос был хотя бы раз задан в серьез. Но однажды я в той же шутливой манере ответил ей: «Давай!». И она вдруг остановилась, задохнулась табачным дымом и закашлялась.
- Извини. Это дурацкая шутка.
Она посмотрела на меня и сплюнула бычок под ноги. Вытерла слёзы тыльной стороной ладони.
- Тогда после работы едем вместе, - сказала она уже без тени улыбки и вернулась к перетаскиванию мешков.
Она жила в маленькой квартире в центре. Не было ни одной плоской поверхности, не заставленной фигурками, подсвечниками, дешевыми гравюрами и постерами, вставленными в пластиковые рамки. Еще помню запах – ванильный запах выпечки, как в кондитерской.
Помню, что девочка краснела, пропуская меня в свою полудетскую квартиру, предлагая мне мягкие желтые тапки. И уже позже, после распитой бутылки дешевого приторного вина, предлагая мне себя, она тоже прятала взгляд, смущаясь своей наготы.
Девочка курила свою первую сигарету той ночью. Растеряв стеснительность, стояла голышом перед не зашторенным окном и выпускала дым в щель приоткрытой форточки. Я не остался на ночь. Ушел, отравив ее уютную квартиру запахом пота, спермы и дешевого вина.
Она так и стояла в окне, голая с дымящейся сигаретой, пока я шел по двору пятиэтажки.