- А ты спросишь? – чуть веду ладонью вдоль бедра, и Вася вздрагивает, выпадая из оцепенения, и мне должно стать стыдно, что растормошил, но ни черта подобного не происходит. – Спросишь, зачем я ее ищу?
Вася открывает рот, и я знаю, что он скажет, – ему плевать. Он уже это говорил. Но Вася только стряхивает мою руку с ноги и снова тягуче, заторможено моргает.
- Зачем? – лениво уступает мне.
Если в эту секунду меня спросят, зачем я это делаю, то я не найду ответа, но я придвигаюсь еще ближе, мажу обветренными губами по мягкой Васькиной шее и шепчу, выводя слова влажными недопоцелуями:
- Потому что, кажется, я ее люблю совсем не так, как должен любить брат.
Я жду, что он вскочит и назовет меня тварью, что оттолкнет или, на худой конец, брезгливо сморщится, но Вася только качает головой, давая понять, что он услышал, мычит что-то невнятное и закрывает глаза.
А я остаюсь, оглушенный всем этим. Я вдруг понимаю, что огромная тайна всей моей жизни нужна была только мне. Она не то, что не важна, даже интереса не вызывает. Живот сжимается в остром спазме, когда я пытаюсь совладать с истеричным смехом, сотрясающим меня.
Вася сквозь дрему возмущается шумом, но не просыпается. Я отворачиваю перекошенную от истерики рожу к провонявшим тряпкам на лежаке и утыкаюсь, чтобы заглушить хрипы.
…Мне снится мать. И это так странно и непривычно, что даже во сне не покидает чувство изумления.
Мать собирает меня в школу, делая вид, что не замечает багрового засоса на цыплячьей шее. Мне стыдно, до кипятка в кишках, и я ни разу не поднимаю глаз на нее. А когда на кухню заходит Настя, становится только хуже. Потому, что лицо и шея вспыхивают, а мать вдруг задвигает меня за спину, пряча от улыбчивой, взлохмаченной после сна Насти.
- Где Артур? – спрашивает она, хватая со стола сахарную сдобу. По кусочку отламывает и прячет во рту.
- Я не знаю, - отвечает мать, а я понимаю, что мой рот меня не слушается. Губы намертво слиплись и то, что я пытаюсь сказать, что я вот он, причиняет мне дикую боль.
- Он обещал поиграть со мной! – Настя запихивает остатки булки в рот и в три укуса расправляется с едой. – В дочки-матери.
Мать, не оборачиваясь, подталкивает меня еще дальше, к окну, и сама пятится, перепуганная до дрожи в руках.
- Он в такое не играет, - снова отпихивает меня и отступает следом. – И ты прекращай. Мы теперь твоя семья.
- Вы не семья – вы корм!
Настя упирается руками в грудь матери и давит. С легкостью подталкивает нас еще ближе к окну. Я цепляюсь за материн халат. Она еще что-то шепчет Насте, но та не слушает.
И я знаю наверняка, что через секунду мне в спину упрется подоконник, а потом спина с хрустом изогнется и лопатками распахнет окно. Мы с матерью непременно должны выпасть. Так задумано моим воспаленным мозгом: Настя обернется злом. И я все жду, даже не пытаюсь выбраться, сам делаю незаметный шаг назад.
Но прижимаюсь всей спиной к прохладной стене, и на месте матери – передо мной - тощее тело Васи. Худая шея изгибается, Вася тянется к Насте, но я все еще крепко цепляюсь за его одежду.
- Отдай мне его, - хнычет Настя.
По тому, как дернулись уши во всклокоченных волосах, я знаю, что Вася улыбается. Сумасшедше, обнажая короткие острые клыки.
- Его здесь нет!
Лгун! Ярость бьет по нервам. Зажмуриваюсь до мушек перед глазами и просыпаюсь в сыром подвале.
Вася сопит, уткнувшись мне в плечо. Замок на куртке расстегнулся на треть. Из-под вороха одежды в тусклом свете двух не прогоревших свеч блестит пятно оголенной кожи.
Сердце еще заходится от увиденного во сне, но голод скребет по грудной клетке. И Вася делает то, что нельзя: разворачивается на спину, раскидывает руки и жалобно скулит, толкнувшись затылком в тряпки под нами. Неуловимое глазу движение, но куртка распахивается, оставляя беззащитной длинную шею.