Я сажусь ему в ноги, прижимаю его бедро к дивану, не позволяя удрать.
- Расскажи, где ты ее видел – девушку с татуировкой?
Под моей рукой он весь становится жестким и крепким, как прут. И смотрит на меня теперь совсем другим взглядом. Ну, здравствуй, звереныш! Недолго же ты прятался.
- Нигде не видел! – огрызается паренек. – Я уже говорил. Отстань и отвези меня обратно.
В груди тяжелеет от нетерпения. Он знает – я это чувствую. И все мои мышцы и кости хотят встряхнуть говнюка, чтобы, как из копилки, достать все до последнего слова. Я стискиваю зубы, борясь с непослушными отяжелевшими кулаками.
- Может быть, завтра вспомнишь, - медленно говорю и отступаю от старого дивана.
Пацан фыркает и склоняет голову на бок.
- Если есть что, то, может, и вспомню, - он скалится мелкими зубами, - а если нет – то нет.
- Это жратва делает тебя таким наглым?
- Я хочу спать, - заявляет он и пытается снова завалиться, но я сокращаю между нами расстояние и толкаю парня на пол.
Он вскрикивает и вылупает на меня свои глазища.
- Что еще? – храбрится, но губы предательски дрожат.
Я не сдерживаю улыбку.
- Хочешь спать на диване – вали мыться, а если стесняешься или боишься за свой зад – спи здесь!
Парень раздумывает несколько секунд, а после сворачивается гусеницей там, куда я его скинул. Я оставляю его одного, а сам иду на кухню, чтобы выпить. Я буду пить до тех пор, пока воспоминания не отключат свою трансляцию в моей голове, пока мне не будет позволено уснуть.
***
Впервые за эти дни, в которые сон идет руку об руку с алкоголем, я просыпаюсь с похмельем. Голова неподъемная, и горечь разливается по всему брюху. Я с минуту пялюсь на покрытый бурыми пятнами потолок. Крыша снова течет, я не успел починить ее к зиме.
К черту все! Я зажмуриваюсь и задерживаю дыхание, борясь с накатывающей тошнотой. Назойливое беспокойство щекотит кишки, заставляет волоски на коже ощетиниваться. Такое чувство, что я проспал все и опоздал везде, где мог. Я свешиваю голову вниз – на полу никого нет.
Еще через несколько минут, проклиная свою тягу к выпивке, встаю с дивана и убеждаюсь в том, что пацан сбежал. Я меньше чем за две минуты обшариваю весь дом, чтобы узнать, что он стащил мой телефон, опустошил бумажник и холодильник.
Захлопываю дверцу холодильника, глотку царапает сухой смех.
Этот прожорливый волчонок сожрал весь вчерашний ужин.
Глава 3. Раз-два-три-четыре-пять! Я иду тебя искать…
Я вспоминаю землистое гладкое лицо следователя Кударина и упругий, как будто пластилиновый, рот. Он говорит, что она сбежала. Утверждает, что большинство исчезновений объясняется наличием любовников и секретов. У Кударина кислое дыхание. При разговоре он склоняется, пока не оказывается ртом напротив моего уха и говорит все громче и громче, как будто внутри головы.
Он говорит:
- Она ведь и раньше уходила.
Говорит, что я идиот, раз снова и снова впускал ее в дом. Он все время повторяет, что я чокнутый слабак, который ищет блядующую бабу.
Он все время оплевывает меня ядовитой слюной. А мне хочется разбить его гладкое лицо, чтобы он, наконец, заткнулся и начал ее искать. Но Кударин стойко промывает мне мозги на тему моей ущербности и так и не поднимает свою сухую задницу с крутящегося кресла.
Три недели с появления в моей квартире пацана пролетает в попытке поговорить с Кудариным. Ее больше не ищут. Я это знаю, потому что Кударин не отвечает больше на мои звонки и не высовывается из своего затхлого кабинета.
Я возвращаюсь из участка злой и продрогший. Возвращаюсь в наш с ней дом, который она ненавидит и называет конурой. Ставлю разогреваться пузатый закопченный чайник и не отхожу от плиты, пока вода не закипает. Тело еще вибрирует от холода, зубы царапают обветренную кожу на губах. Пар от чайника поднимается к потолку, задевая теплой волной мое лицо. На секунду закрываю глаза, надеясь вырваться из круговерти мыслей, которые безостановочно травят меня. Я проклинаю себя за тупость – я должен был связать парня и выбить из него все, что он знает. Но я как сраная нянька накормил и уложил заморыша спать.