Выключаю плиту и ухожу из дома. Я не имею право хотеть спать, есть, тепла. Я должен сдохнуть, как собака, если не могу найти ее.
Несколько часов подряд наворачиваю круги по городу, пока не гаснут фонари и на улицы высыпают стаи голодных псов и леших. Я надеюсь, что однажды они друг друга сожрут – звери и люди.
Следующим утром я просыпаюсь совершенно уверенный в том, что в городе ее давно нет. И эта мысль до того явная толкает меня из постели, минуя душ и кухню, прямиком в провонявший перегаром салон старой колымаги, и заставляет повернуть в сторону вокзала. Внутри меня тревожно вибрирует крохотный колокольчик, позвякивает от каждого поворота, царапает грудные стенки, словно вознамерился ни на секунду не дать забыть о том, что я в очередной раз обосрался. Во внутреннем кармане куртки лежит ее фотография. Я в этом абсолютно уверен, но все равно то и дело касаюсь ладонью того места, за которым чувствуется лоскут бумаги.
На станции я топчусь не меньше трех часов, останавливаю каждого, кого успеваю поймать до его бегства из этого проклятого города и заставляю смотреть на фотографию. Посмотреть внимательно, убедиться, что они действительно уверены, чтобы услышать, что никто из них такой не помнит.
Холод пробирается за ворот куртки, но внутри жжение расползается по костям и мясу. Я старым слепым псом брожу по веткам вокзала. Все отчаянней цепляюсь за каждого пассажира, натыкаюсь на те же лица, но все равно показываю фотографию. Может быть, – ведь такое в самом деле может быть – они вспомнили ее, они знают, где мне ее искать. Они не знают, и жжение подбирается к груди. Вгрызается в ребра, раздирает налипшую на них плоть в клочья. Кажется, я вот-вот разрыдаюсь, что будет жалко и омерзительно, с моей рожей и ростом. В глотке предательски першит, и я спешу к синим ларькам, ровной грядой разделивших перрон надвое.
Стоило купить воду, но я плюю на правила и покупаю банку пива.
- Ищешь ее? – тетка протягивает мне сдачу и кивает на мои пальцы, в которых все еще зажато старое фото. – Дай гляну. Я здесь почти каждый день.
Она выхватывает фотографию и подносит к лицу. Щурит подслеповатые глаза, всматриваясь в бледное неулыбающееся лицо.
- Ну? Видели ее? – от нетерпения ставлю банку на прилавок и подаюсь вперед, слишком напористо и близко.
Тетка недовольно морщится, учуяв перегар и вонь немытой кожи, и возвращает мне карточку. Тяжело выдыхает, надув дряблые щеки, и вытирает о синий фартук руки. Повторяет все три раза, пока терпение внутри меня не лопается передутым воздушным шаром.
- Говори! – я хлопаю ладонями о шаткий прилавок.
Он жалобно скрипит, скраб на нем дрожит, перекатывается с бока на бок, пакетики с чипсами падают под прилавок. Меня трясет так, что вот-вот повалюсь в припадке. Слишком обнадеживающе тетка пытается ускользнуть от меня, как будто и впрямь что-то знает…
Пальцы обхватывают ворот потрепанной куртки, пригибают перепуганную тетку к прилавку.
- Говори, - проталкиваю буквы сквозь стиснутые зубы, в горле рокочет.
- Уймись, - жалобно просит и вскидывает руки, отталкивая меня. – Знаю я… Знаю, - вытирает ладони о костлявые бока и съеживается под моим взглядом. - Такое дело, она с дурачком местным была. Он безобидный совсем. Они тут все высматривали кого-то.
- Давно?
- Недели три назад, может больше, - тетка принимается расставлять завалившийся товар, на меня больше не смотрит. Нетерпеливо сопит, надеясь, что я отвалю, но я все еще возвышаюсь над ее скромным бизнесом, и возможные покупатели огибают нас стороной, опасаясь моего недружелюбного вида.
- Да что ж ты такой! – поджимает губы, когда очередная пара покупателей подходит к соседней торгашке. – Не знаю я больше ничего! Покрутились они тут пару дней, а потом ушли.
- Куда? – я в состоянии извергать из себя только короткие вопросы.
- Не отчитались. Нашли паренька, которого искали, и пропали.
- Какого паренька?
Я идиот, ведь я и сам знаю, какого паренька. Чтоб тебя, обжорливый звереныш!