Настя не умеет радоваться искренне, она и злится понарошку, только для того, чтобы никто не заподозрил в ней эту нечеловеческую особенность. И мне это нравится. То, что только рядом со мной она настоящая – равнодушная. Но я ничего не могу ей дать: во мне только плохое. Любовь особенно гадкая. А Вася такой живой для нее, соблазнительный. Должно быть, ей сложно отпустить его, поэтому она сбегает снова и снова.
Вася ворчит во сне и разворачивается, скручивая одеяло между ног. Бедро наваливается сверху. В промежутке между резинкой штанов и краем футболки изогнутая линия цветной кожи. На короткий миг кажется, что в позе, тонких изгибах мелькает что-то кукольное. Но виденье тут же растворяется. Верхняя губа приподнимается, обнажая мелкие зубы.
Волчонок.
Я прячусь в ванной от навязчивых мыслей. Долго стою, согнувшись над раковиной, и наблюдаю за каплями воды, стекающими с волос на дно раковины. В голове вдруг вспыхивает странное: кто обкромсал его? Пугаюсь, как будто это начало сумасшествия, и тороплюсь убедиться, что он все еще там, настоящий.
Вася спит еще два часа после полудня. Спит крепко и расслабленно, так, как если бы не было постороннего в его доме. Кажется, забыл обо мне. И я хожу на цыпочках, изо всех сил стараюсь не всколыхнуть вязкую зимнюю тишину. Я даже варю ему два яйца на завтрак и ставлю чайник. Не знаю, может, меня мучает совесть.
Про себя повторяю наш разговор, тот, который еще не состоялся. Я проговариваю его множество раз, пока ни заучиваю все его ответы. Но меня не отпускает чувство, что все пойдет не так.
Ближе к двум я не выдерживаю и подхожу к постели, что бы проверить, нет ли у Васи жара. Кожа у него гладкая и нежная как у ребенка, и я впервые задумываюсь о том, сколько же ему лет. Его колючие, почти красные, ресницы боязливо вздрагивают. Вася открывает глаза и смотрит на меня удивлённо и, вместе с тем настороженно. И я понимаю, что все ещё прикасаюсь к его лицу.
- Вставай, мне осточертело тебя ждать! - рявкаю и незаметно одергиваю руку.
Когда он, наконец, выбирается из-под одеяла, я начинаю преследование. Хожу по пятам, ни на секунду не оставляю его одного. Даже пытаюсь пробраться с ним в сортир. Мне всюду мерещится возможность побега. Я, как маньяк, помешанный на одной единственной жертве.
- Выйди на хрен! - орёт Вася и выталкивает меня из туалета, обнаруживая в костлявом теле не малую силу.
На кухню он приходит, только потому, что я его туда загоняю. Он молчит, но это и не удивительно – друзьями нас не назовешь. А я не тороплюсь с разговором. Наливаю себе чай и сажусь напротив. Вася раздавливает яйца вилкой в мелкую крошку и заливает все это майонезом. Я морщусь, глядя как месиво исчезает во рту.
Он не успевает толком проглотить очередную порцию, когда швыряет вилку на стол и недовольно щурится.
- Ну, говори, чего тебе?! – не выдерживает первым.
- Кто тебя так обкромсал? - спрашиваю.
Лицо его становится почти серым.
- Ты ведь болен, да? - осторожно говорит он и поспе шно перехватывает вилку. - А я еще удивляюсь, чего это ты ко мне прицепился.
Я устал, и улыбка получается вымученной и фальшивой. Отмахиваюсь, не желая объяснять свой вопрос, потому что понятие не имею, что на меня нашло.
- Забудь. Я просто хочу найти Настю, - говорю.
- А я здесь при чем?
- Ты, - я тянусь к впалой щеке, сжимаю двумя пальцами гладкую кожу. Вася морщится от боли, но не дергается, - меня к ней отведешь.
- Хм. Это вряд ли.
Вася поворачивает голову, освобождаясь от болезненного щипка, и возвращается к завтраку. Его левая рука обездвижено лежит на колене.
Я отодвигаю тарелку, вынуждая обратить свое внимание на меня.
- Я кажусь тебе таким безобидным?
Он молчит, сверлит взглядом мои немаленькие руки, и хочется верить, все-таки в данный момент использует голову по назначению, и хотя бы пытается обдумать ситуацию, в которую вляпался.
- Ты знаешь, зачем я здесь. И, наверное, догадываешься, что я не свалю только потому, что тебе этого хочется. Не знаю, почему ты упрямишься. Но, если на чистоту, - я наваливаюсь грудью на стол, становясь еще ближе к бледному лицу, - мне насрать. Как поешь, пойдем к Насте.