Я хмыкнула.
– Да уж. Чарли попало?
– Нет. Она ведь искренне пыталась помочь. Хуже было, когда в дверь постучали сборщики пожертвований для больных детей Африки.
– И что произошло?
– Я была в душе, но Чарли решила отдать им одно из моих комнатных растений. «Это растение, которое поможет вам стать счастливыми. Отдайте его детям», – сказала она и отдала им выращенную мной коноплю.
– Лекси! Тебе повезло, что тебя не арестовали. – Я не могу удержаться от смеха. Обстановка немного разряжается.
– Я думаю, они не поняли, что это такое, и сказали Чарли, что им нужны только деньги. «О, в этом доме никогда не бывает чертовых денег», – ответила на это моя дочь. Ей было, наверное, лет пять.
– Не могу себе представить ее маленькой. У тебя есть какие-нибудь фотографии?
– Несколько штук. Я покажу тебе позже, если хочешь.
– Да, пожалуйста. – Я представляю себе Чарли в пять лет, с собранными в хвостики волосами, бесстрашную. Никогда не забуду, как она заступилась за меня, когда мы только познакомились.
– Грейс, я должна перед тобой извиниться… – Голос Лекси замирает.
Я расправляю складки на летних платьях, складываю зимние джемперы. Теплую одежду, которую Чарли больше никогда не увидит.
– Похороны – это стресс. Не надо извиняться.
– Дело не только в похоронах. – Щелкает зажигалка, взвивается дымок. – Это сложно…
– Не стоит говорить об этом сейчас. – Я вытаскиваю из ящика последнюю вещь. – Это когда-то были твои джинсы, помнишь? – Я показываю ей крохотные белые джинсовые шортики.
– Я обожала эти джинсы.
Отправляю шорты к вещам, которые отложила для Лекси.
Ящики пусты. Я встаю и тру коленки, потом открываю коробочку с драгоценностями. Из нее доносится музыка, и балеринка в розовой пачке крутит свои бесконечные пируэты.
В выстланном красным бархатом футляре лежит вторая половинка сердечка на цепочке. Я вынимаю ее. Она вращается, точь-в-точь как тогда, в лесу, вертелась моя – словно ищет утраченную часть.
– Ты должна забрать это себе, – говорит Лекси. – Эта вещь была на ней в тот день. Она бы хотела, чтобы ты ее забрала.
Я киваю, слишком растерянная, чтобы говорить. Расстегиваю свою цепочку и надеваю на нее половинку сердца Чарли; она соприкасается с моей, не совсем точно подходя, – разбитое сердце, которое никогда уже не станет целым.
Мы молча работаем до тех пор, пока не всходит луна. Она льет белесый свет на ряды черных мешков, выстроившихся, точно солдаты, у неопрятных стен.
– Завезу это в благотворительный магазин в понедельник, – говорю я, перекидывая мешок с мусором через левое плечо, а другой несу в правой руке. Осторожно, чтобы не упасть, спускаюсь по лестнице, чувствуя себя Санта-Клаусом. Складываю задние сиденья в машине и каким-то образом впихиваю всю жизнь Чарли в багажник, за исключением мешка с вещами, которые, как я думаю, Лекси сама может носить. Этот мешок я засовываю к ней в гардероб.
Я прощаюсь с комнатой Чарли. Единственными видимыми признаками протекавшей там жизни остались следы от постеров и липкие пятна клея на стенах. Как быстро можно уничтожить следы чьего-то физического присутствия, в то время как память о человеке остается навсегда. Выключаю свет и спускаюсь вниз, к Лекси.
– Выпьешь?
– Пожалуй.
Я сижу на потрескавшемся кожаном диване, подогнув ноги, и потягиваю из бокала мерло. Жду, пока острота алкоголя успокоит тревогу. Я собираюсь использовать эту возможность, чтобы расспросить об отце Чарли. Надо все сделать правильно. Мне выпал шанс узнать имя, может быть, даже адрес.
– Здесь я выпила первый в жизни бокал красного вина, – говорю я Лекси. – Чарли сказала мне, что это кровь, и подзадорила выпить. Я плакала, когда пришла домой. Сказала дедушке, что превратилась в вампира.
– Она была еще та засранка, Чарли, – с любовью говорит Лекси.
– Можешь показать мне те детские фотографии? – Мой тон небрежен, но сердце колотится. Отпиваю еще глоток, на сей раз побольше.
Лекси роется в серванте, и я скрещиваю пальцы за спиной.
– Вот они. – Она вытаскивает коричневый конверт формата А4, на котором черным фломастером выведено «Шарлотта». Из протершихся краев конверта торчат углы фотографий.
– Всегда собиралась поместить их в какой-нибудь альбом. – Лекси вываливает фотографии на диван.
Беззубая Чарли широко улыбается мне из кухонной мойки, голова у нее намылена шампунем.
– Очень забавная. – Я беру старый поляроидный снимок. Розововолосая Лекси в пестром халате, с больничным браслетом на запястье, прижимает к себе спящего младенца. – Это в тот день, когда она родилась?
– Угу. Четырнадцать часов мук. Господи, как я была измотана. Хотя веселящий газ для обезболивания мне понравился.