Анна вынуждена была согласиться.
— Ночью из бомбометов обстреляли — никак нельзя терять бдительность, — мягко выпроваживали ее из купе. И тут она увидела под столом большую черную лужу… чего-то.
— Прошу, прошу, — заторопился контрразведчик, — дают отправление — с. Отстанете — греха не оберешься.
Вышли на улицу. Кажется, долго ли были в вагоне, а успело стемнеть. Шли в сторону санитарного вагона. Оно, может, и правильно: доверяй да проверяй. Поезд дернулся, прогрохотал буферами, стронулся с места — заскочили в проплывающую мимо дверь. Кондуктор, было, воспротивился, контролеры заорали, показали документы — и он уступил. Мимо длинно проплывали склады, станционные постройки, железнодорожник с флажком.
— Да-а, — протянул филер мечтательно и горько, — от Москвы до Петербурга при царе-батюшке за семь часов пятьдесят минут доезжали.
Поручик сухо плюнул. Из мещан офицерик, скороспелка. «Их Высоко превосходительство», — не прошло мимо внимания Анны. Охамел и офицерский корпус. То ли еще будет.
— Пожалеет Россия, да поздно будет, — в том же направлении тоски текли мысли штатского. — Кровью умоется родимая.
Офицер опять плюнул. Теперь покосился и кондуктор. А ему, милому, хоть бы хны. И за грех не считает. А поезд торопился, набирал скорость, сбивался в стуке колесами. Анна отвернулась, достала из кармана зеркальце — губы припухли. Как у зуава. Контрразведчики приобрели скучающее выражение, смотрели в сторону. За окном бежали стожки, проплывали белые поляны, и опять обступал окончательно почерневший ельник. На тормозе гулял ветер, лез в рукава, знобил.
— Разбежался как, — похвалил паровоз офицер-разночинец, — этак скоро и Ново-Николаевск!
— Сплюньте, поручик, — хитро покосился на Тимиреву штатский.
ГЛАВА 9
Двое умерли. Их вынесли и похоронили. Сложили под елью, накидали снежный холмик. Помолчали и бегом обратно. Даже молитву некому прочесть. Анна не очень верила в скорое воскресение, как-то не укладывалось в голове, как это может быть? Но и бросать без могилы и креста — тоже не дело. Не по-христиански. Да что тут поделаешь? И другие, горят в жару, мечутся по полкам, выкрикивают имена любимых женщин. Если половину довезут до Ново-Николаевска — слава Богу.
Вернулась, вскипятила воду в титане, заварила сушеной морковкой — все-таки чай. Разнесла, разлила по кружкам. Да по сухарику каждому. Кто-то может и сам, а есть такие, что с ложечки приходится кормить. А у одного, бедного, всю-то челюсть раздробило. Не подступишься. А видно, хороший человек. Веселый! Языком еле ворочает, а туда же: «Вставлю зубы и отобью вас у Александра Васильевича!». Тут уж, не то что с ложечки, а «с тряпочки»: намочишь да ему в рот покапаешь. И видно, что больно ему. В лавку пальцами вцепится — так и захрустят. И затрясется весь, и выгнется дугой. А Анна Васильевна гладит по голове, шепчет что-то, утешает.
— Анекдот хочешь? — свесился с багажной полки казак. И сам же трясется, покраснел, как помидор. — Приходит баба к соседям, говорит: «У нас какая-то сволочь самовар стащила — у вас его случайно нету?!» — и так и закатился. Выздоравливает. Да и рад, домой едет.
Анна понимала, что он симулирует. В Омске вносили на брезенте, признаков жизни не подавал. Губы белые, нос острый, вполне недвижим. Только один глаз горел, как лампочка. А пропел паровоз, дохнул углем, не успели скрыться окраины — ожил казак, а теперь и в присядку пуститься готов! У Анны самой сестра в театре Мейерхольда — и не могла не восхищаться артистизмом казака. Но в то же время понимала искреннее чувство артиллериста, потерявшего обе ноги. Когда попыталась посочувствовать — только усмехнулся: «Мне это в радость. Я хотел бы погибнуть за Родину с песней!». Вот так вот понимали жизнь некоторые офицеры.
А казак хохочет и таит про себя какую-то мысль.
— А ведь ты вступишь в партию большевиков!
— Да уж не промахнусь!
— А надо будет, и к стенке нас поставишь?
Казак дрыгнул ногой, на минутку задумался, но тут же и расплылся в самой белозубой улыбке:
— Если только прикажет Тухачевский!
И расстреляет. На смену преданным, готовым на все во имя Родины людям, шли веселые, решительные ребята без роду и племени, готовые продать все, что угодно, поставить к стенке родного отца, если тот неловко встанет на пути интересов класса.
Анна не заметила, как поезд тронулся. Из тамбура нанесло терпким дымом самосада. Сколько раз говорила — ничего не слушают. Казак пошел, прикрикнул на них. Подались куда-то.