ГЛАВА 10
Гинс телеграфировал из Иркутска о шаткости власти. Даже повернулся язык сказать: правительство Колчака никто всерьез не принимает! Голод, разруха, всеобщее недовольство. Премьер Вологодский опять запросился в отставку. Все в один голос дудели о необходимости Земского собора. И за всеми заявлениями недвусмысленно маячило предложение пойти ко всем чертям.
— Сволочи! Скоты! Мерзавцы! — до этих трех слов сократился лексикон Колчака. И опять ломал карандаши. Готов был голову разбить о стенку вагона от бессилия что-либо изменить.
Чуть ли ни полмира замерло в ожидании: что он сделает? Куда повернет корабль по имени Россия? А пленные чехи стопорят его состав по своему желанию — и всемогущий Колчак ничего не может сделать! Ни на час ускорить продвиженье поездов. И это внутри своей империи. На территории — как говорят — целиком подконтрольной ему! Сутками торчит, то на полустанке, то в чистом поле — а мимо проносятся, обгоняют состав за составом! Везут из России награбленное добро румыны, чехи, сербы. Пугают партизанами. Восставшими рабочими.
И опять несут телеграфную ленту. Что там еще? Выхватил, пока читал, порвал в трех местах… Предательство! В Красноярске вот-вот сменится власть. Боже мой, что же это такое? Получается, что он со своим паровозом в мертвой петле? — Сердце бухало замедленно, сильно, стучало в висках. И дыхание шло тяжело, со свистом. Врач говорит, надо бросить курить — но для того, чтоб не задохнуться от кашля — приходилось срочно закурить!
Стратегия по всем параметрам уступила место тактике. «Выжить!» — главный лозунг всякой сволочи. «Ракло!» — едва не прокричал навстречу Удинцову.
— Анна Васильевна, — щелкнул тот каблуками.
Лицо Колчака болезненно дрогнуло. Анна была тщательно убираемой на задворки сознания болью, виной. Даже делал вид, что ее нет — слишком припекал стыд при воспоминании о ней. Надеялся, что как-нибудь сама выберется из обступившей со всех сторон беды! И теперь ни о чем не спрашивал, а только пристально смотрел в глаза начальника конвоя. Тот толково и кратко передал донесенье контрразведки.
— Она больна, Ваше высоко превосходительство! Похоже, тиф.
В кабинет вошел, замер, выжидая возможности вступить в разговор, Занкевич.
— Срочно ко мне! — приказал адмирал Удинцову. — И доктора!
Занкевич стоял с убитым видом.
— Да неужели дурные вести, генерал? — горько пошутил Колчак.
— Не то чтобы, — вяло выговорил, — стало известно, что Виктор Пепеляев проследовал в Томск, в расположение Первой армии.
Это значило, что братья разбойники зашевелились опять. Что-то готовилось, что-то дурное витало в воздухе.
— Это все?
— Нет, — мягко возразил. — На станции Тайга между Пепеляевым и Сахаровым произошло столкновение. Сахаров арестован.
— Срочно сообщите Каппелю, чтобы как можно скорее исправил положение.
— Уже, — все с той же грустью в голосе доложил начальник штаба. — Каппель в Тайге, и дело исправлено.
Колчак поморщился. Впрочем, может, от мучившей зубной боли.
— Передайте в ставку, что я утверждаю на посту председателя правительства Виктора Пепеляева.
Занкевич с легким полупоклоном покинул кабинет. Телеграфировать Пепеляеву радостную весть не спешил. Теперь у Колчака семь пятниц на неделе — может отменить! Так же посылал депешу Деникину, с предложением принять бремя Верховного правления. И хорошо, что канцелярия замешкалась. Через пару часов дал отбой. Из упрямства — узнал, что Сибирское правительство обратилось к Деникину с тем же вопросом.
Сволочи, канальи!
Хороший адъютант, как воздух: необходим и невидим. Он, будто сгустился из воздуха и теперь ходил, чуть ли ни рядом и так же свирепо шептал: «Сволочи! Ракло!». Если бы это посмел сделать кто-то другой, менее преданный — адмирал стер бы в порошок! Комелов, человек безгранично добрый, обладал способностью гасить ярость любого накала. И когда они особенно горячо прокричали дуэтом: «Мерзавцы!» — Колчак оттаял душой и даже усмехнулся кривой своей улыбкой. Вообще, в последний месяц он улыбнулся, может, раза три, четыре. Не до веселья. И теперь как-то особо взглянули друг на друга, поняли — и ни слова не говоря, даже столкнувшись на пороге, проскользнули в маленький закуток, где в сундучке, слабо звенели бутылки.