Михаил Михайлович поставил два тяжелые, хрустальные стакана, налил. Поезд качнуло, едва не промахнувшись, чокнулись.
— За здоровье Анны Васильевны Колчак!
Адмирал вылил в рот содержимое и проглотил судорожным глотком. Закусили яблоками. Поезд плелся еле-еле.
— Как черепаха, б…! — в последнее время адмирал широко пользовался пролетарской лексикой.
— Китайское яблочко! — похвалил Комелов.
— Китайское яблоко — это апельсин, — прогудел Колчак, так и этак укладывая плод в своем беззубом рту. Алкоголь кипятком разбежался по пищеводу — ударил в голову туманом, пришло ощущение легкости.
— Мы на «Заре» бражку ставили, — причмокнул Колчак. — Она должна стоять неделю. И вы не поверите — дольше пяти дней не выдерживали! Выпивали до гущи! — Бледные щеки Колчака приобрели оттенок румянца, глаза заблестели. То есть брови так же сведены, взгляд исподлобья. Спросил: обязательно ли при сыпном тифе стричь наголо? Комелов сказал, что обязательно. Колчак вздохнул и с шумом втянул воздух через редкие зубы.
— Большевики в Омске, — прищурился адмирал и опять шагнул туда и сюда в тесном закутке. — Как-то наш Борбоська?
— Борбоська не пропадет, — заверил адъютант.
Поезд катил по рельсам, стаканы на столике сошлись и тихонько звенели, напоминая о деле. Адмирал замер, уцепившись за край стола. Все катилось под откос. Поначалу решили закрепиться на линии Томск — Тайга — Барабинск. Но на последнем совещании выяснилось, что остановить красных нечем. Армия не хотела воевать.
Комелов беззвучно наполнил стаканы:
— Первая колом, вторая соколом!
Колчак не заметил, как выпил.
— Закусите, Ваше Высокопревосходительство! — принялся строить бутерброды.
Дверь отворилась. Доктор. Совсем еще мальчик.
— Да! — встрепенулся Колчак, чуть было не сказал «принесут», но поправился, — приведут Анну Васильевну, осмотрите и сделайте все, от вас зависящее!
— Уже, — кивнул юноша.
— Сыпняк? — болезненно замер Колчак.
— Инфлюэнция, — показал ладонь. — Испанка.
— Это — серьезно?
— Все опасно, — поднял плечи медик. — Но организм молодой, болезнь в самом начале, можно надеяться.
— Прошу вас.
Доктор не заставил себя упрашивать: опрокинул стаканчик и закусил бутербродом.
— Скотина! Мерзавец! — нарезал круги адмирал. — Ничтожество!
Доктор, обтерев губы, устранился.
Поезд опять невидимой рукой собрал стаканы в кучку, ненавязчиво звенел, приглашая продолжить хмельное застолье, забыться, отойти от забот дня текущего. Но Колчак, как-то вдруг просветлев, сделал прощальный знак рукой, поспешил к себе. На тормозе часовой вскочил с откидной лавки, вытянулся, тараща глаза.
Перед дверью в купе остановился, унимая лихорадочное биение сердца. Даже дыхание занялось от волнения. Неужели я ее увижу! Она больна. И нахлынула болезненная нежность…
Слабо светила электрическая лампочка. Она. На постели. Напротив доктор. При виде Колчака вскочил, несколько раз кашлянул в кулак. Мол, я ничего, бодрствую.
Пахло лекарством.
— Что с нею?
— Жар, — так же шепотом ответил. — Тридцать девять и шесть. Попозже можно обтереть водкой. — Паренек молоденький. Студент. Бегство все перепутало. Прежний доктор, Петрович, должно быть, лечит утомленного победами Эйхе. «Эйхе», значит дуб. Дубовое начальство у красных. И нет сил отвести глаз от детски маленькой головки на подушке. Что это он про водку… обтереть.
— Уж вы и распорядитесь, насчет водки.
Юный доктор вышел.
Неподвижный сверток на постели не шевельнется. Колчак стоял над нею и молил Бога простить их обоюдные грехи, спасти молодую жизнь Анны.
— Если надо забрать одну из наших жизней, возьмите мою! — к Богу Александр Васильевич обращался на «вы». Привык так еще с детства.
Шевельнулась, выпростала руку. Лилейно белую, с маленькими аккуратными пальцами — и, не в силах противиться, встал на колени, целовал ее пальцы, между пальцами, аккуратно повернул руку, уткнулся большим своим носом в ее горячую ладонь. И, точно шелест ветерка:
— Саша…
Дрогнул и замер! Будто божье благословение снизошло, будто нежность всего мира окружила — и грозный адмирал ощутил себя маленьким, желторотым птенчиком в пушистом гнезде, и так отрадно было это полное самоуничижение. Что-то шевельнулось над ним, поднял голову — она. Черные, непослушные волосы перепутаны, глаза горят безумьем и любовью.
— Саша, — волос на висках прилип, щеки горели лихорадочным румянцем.
— Аннушка, милая, — в эту минуту не было никаких желаний, кроме счастья быть с этой женщиной, неразлучно, всю жизнь, до последнего часа.