Но все это было уже известно, почему же Занкевич говорит об этом опять?
— Казаки Семенова под Иркутском. Не сегодня-завтра город будет взят. И установится твердая военная власть!
Вот оно!
Наконец-то добрая весть!
Колчак горько усмехнулся. Семенов, конечно, лучше «рачьих и собачьих депутатов», но… хрен редьки не слаще. Он станет первым человеком в российской иерархии. Не смотря на все трения и взаимную нелюбовь, к стенке все же не поставит. Значит — будем жить!
— Очень хорошо! — твердо выговорил он. Замечательно. — Опять мелькнула неотвязная мысль о золотом запасе: тридцать тысяч пудов перейдут, естественно, к Семенову. Великолепно! Чудесно. Отпустил Занкевича и поспешил к Анне — однако не успел.
Удинцов! Командир конвоя. Даже губы трясутся. Что там еще?
— Ваше Высокопревосходительство, прикажите меня расстрелять! — театральных жестов Колчак не любил. Ясно, что разбежался и конвой. Александр Васильевич вернулся к бару, налил мальцевский стакан всклянь, протянул ротмистру. Тот даже дрожал, будто и, правда, у последней стенки. Замороженно глядя Колчаку в глаза, беззвучно, как телок, выцедил стакан, и сипло прошептал:
— Я застрелюсь, Александр Васильевич.
И это обращение по имени отчеству — разряд электрического накала — сделал то, что столкнулись лбами, замерли на минутку.
— Ни в коем случае, Аркадий Никандрович, — просвистел Колчак — для России! Ей нужны такие люди! — поцеловал Удинцова и быстрым шагом ушел к себе.
Анна Васильевна сидела за простывшим чаем. С галетами. Колчак брал, размачивал в стакане и отправлял в рот уже нежную кашицу.
— Как давно не слышно радио, — поежилась Анна, хитро горя глазами, — помните, при временном правительстве было Ври-радио?
Колчак свел брови, мол, да, что-то такое было.
— Украинское — Украдио. Ну и советское — Соврадио.
Колчак смеяться не мог, только кивнул: спасибо за поддержку.
— Говорят, рабочие в Черемхово возобновили добычу — скоро поедем?
— Кто это говорит?
— Я выходила. Недалеко. Здесь. Кое-что купила на базаре.
— Денег нет, — пожал недоуменно плечами Колчак. — А скоро, боюсь, и вовсе останусь без работы.
— Сколько вы получали, Александр Васильевич?
— Четыре тысячи, — ему неприятно было говорить об этом. — Но там еще добавки.
— Все отсылали Софье Федоровне?
— А как же, Анна Васильевна? — взглянул глазами великомученика.
Она протянула руку — в радость ей было прикоснуться к нему.
— Не грусти, сокол, думы брось напрасные! Много счастья на пути — дни наступят ясные! — Наверное, такое, ни на чем не основанное утешение и нужно было Колчаку в эти черные дни. Рядом с Анной отогревался душой, начинал верить в счастливую звезду.
А железные колеса ехидно выкрикивали одно и то же: ката-строфа! ката-строфа!
ГЛАВА 14
Конвой кипел. Только офицерская команда в шестьдесят человек сохраняла верность долгу. Солдатская масса бурлила и была готова созреть до мысли захвата и выдачи Верховного дружинникам. Аким начинал свои разговоры исподволь: о грабежах и поборах, «хуже, чем при большевиках». О счастливой жизни обещанной поумневшими красными.
— А то тоже, было, это!.. — припомнил красивый, голубоглазый, солдат.
— Было, было, — поддакнул пожилой мужик в шинели.
— Таперь другое запели!
— Запоешь, когда проперли чуть не до Москвы! — Солдаты еще не безоговорочно согласились перейти на другую сторону. Здесь, на толковище, позволяли себе подпустить и шпильку в красную большевистскую задницу. Даже и Аким с удовольствием рассказывал, как раздулся, чванился их красный комиссар. Как морщил свой узенький лоб, взгляд-то новый выдумал! Косенький и сверху, мол, что это за таракан здесь передо мной шевелится?
— А ведь из наших же, из слесарей!
— Человек, он это… маленько того, — согласился пожилой.
— Да уж теперь-то мы таких не выберем! — заверил Аким — и получилось это у него хорошо, убедительно. Солдаты так и поняли: вот он, перед ними, будущий красный комиссар.
Задымили солдаты махрой, опустили головы. Видно и от родной красной власти чину-то не всем отломится.
— Товарищ Ленин что говорит? — вертелся беспокойно, будто на сковородке его поджаривали. — Земля — крестьянам. Заводы — рабочим! Вот как распорядился товарищ Ленин.
Солдат это мало воодушевило. Песенку они эту слушали чуть ли не с четырнадцатого года. А вот, если бы всем, к примеру… по кусочку золота! На обзавод! Как фундамент будущей счастливой жизни. Вон он, на следующем «путю» стоит, под парами попыхивает. Тут и ходить далеко не надо за новой счастливой жизнью — и винтовки есть. И пулеметы в гнездах стоят. Бери — не хочу!