Лицо Колчака окаменело. Неприятно, что люди устраивают его судьбу, в то время как сам давно уж вручил ее Богу. Но не мешал — наверное, им так хотелось. Совесть заставляла что-то делать. Пусть хлопочут — но оставят в покое. Не бояться же ему, в самом деле! После всего, что случилось. Да и куда пойдешь за гранью бытия? К нему. К солнцу любви. О чем же еще беспокоиться?
Он на их месте поступил бы иначе: сначала договорился обо всем с японцами — а уж потом бы сюда. И все бы получилось, будьте уверены! Вздохнул и замер, обозначив на фоне окна свой аскетический профиль. Империя с прекрасным именем «Россия» была религией его жизни. А побег к японцам, пожалуй, в чем-то ей вредил.
Генерал Занкевич ушел. Анна и Колчак остались в тревоге: выследили партизаны!
— А помните, Ваше Высокопревосходительство, трактир? На Морской!
— На Морской «Франция», — свел брови Колчак.
— И трактир. Вы заказали мороженый пунш из морошки.
— Да?
— А на жаркое — каплун, перепела и дрозды!
— И все это съели?
— Так сколько ж мы там усидели!
И Колчака непреодолимо потянуло смять ее в объятиях!
— Белужина с хреном, красным виноградным уксусом, — вкусно чмокнула Анна Васильевна. — И, помните, подавали курительные трубки со съемным аппаратом из гусиного пера.
— И вы кашляли, как старый дед — помню, как же. А на первое? — входил в азарт и он.
— Да вот, — повела в воздухе рукой, — наверное, раковый суп с расстегаями.
— Как же вы умеете нагнать аппетит, дорогая Анна Васильевна!
— Но, увы, не имею возможности его утолить, любимый Александр Васильевич, — рыжей лисичкой ластилась Анна.
— А что мы пили?
— Да известно, «Лампопо» — наполовину квас и шампанское — мы же с похмелья зашли! — и оба засмеялись молодо, озорно.
Вошел бледный, перепуганный Занкевич.
— Не пускают, — развел руками.
— Кто не пускает?
— Партизаны не пускают.
Начальник штаба, кажется, жалел, что остался с «преступным адмиралом». Кому ж охота умирать? Впрочем, как-то никто не хотел верить в трагический исход. Надеялись, что Жанен пересадит в спальный вагон, и благополучно прокатят до милого города Владивостока. С его роскошной улицей Светланской. «Там тень моя осталась и тоскует».
Колчак опять откинулся спиной к стене и выговорил слово «растяпа». Не то, чтобы надеялся укрыться в японском вагоне, но досадно за честного, благородного Занкевича — что же все такие неумехи? Ну, взялся сделать что-то, так и делай! Кровь из носу, а намеченное надо выполнять!
Аннушка опять ластилась нежной кошечкой. Колчак отодвинулся в угол. Она заметила и уже тянула за рукав, чтоб самой залезть в глубину промороженного угла. И опять толчки и смех. К добру ли? Вздохнешь да оцепенеешь, как на приеме у дантиста. Интересно, красные будут пытать? Не хотелось бы.
— Давайте, в дурака! — Стасовала колоду. — Кто круглый дурак? — плутовато покосилась на любимого Колчака. — Карта не обманет, она все видит!
Вышел на тормоз, покурить. Да, в тамбуре ребята. Вид разбойничий. А, вообще, похожи на слесарей с орудийного завода, где когда-то начинал свой путь Колчак.
— Жмёт? — поежился.
— Маленько есь! — отозвался заросший дурным волосом партизан. Брюнет, но от осыпной вши кажущийся блондином.
— Тебе бы в баню сходить.
— Сходим! — оскалился блондин, — дело сделаем — и сходим.
— Паперёска не найдется? — подвернулся совсем еще молоденький бандит.
Колчак протянул портсигар — и грязные, в болячках, неловкие пальцы, натыкаясь друг на дружку, полезли за «паперёсами».
— Из благородных — сразу видать, — усмехнулся партизан. — А то прыгай! — приотворил дохнувшую снегом дверь. — Прыгай!
— Нам только один и нужен, — прогудел простуженным голосом блондин, — ихний главный кровосос.
— Колчак?
— Он самый.
— А это я и есть! — выговорил твердо. Партизаны взглянули — и не поверили.
— Тот, наверно, в собольих шубах ходит. — Но все ж насторожились и прыгать с вяло бегущего вагона уж не предлагали.
— Колчак где-нибудь под лавкой, в бабьем салопе дрожит! — засмеялся молоденький. Коротко хохотнули. На старика в яловых сапогах и солдатской шинели будто и внимания не обращали. Докурили папиросы до самых мундштуков. Принялись обильно плеваться. Колчак вернулся в купе. Теперь он знал: сдадут!
Когда он вернулся, чуткая Анна поняла, что что-то нехорошо переменилось. Потекла судьба по ведущему в подземный омут руслу. Будто дверь к солнцу и ясному дню захлопнулась. Сумрачно стало на душе. «И тяжкой плитою могильной слепые давят небеса». Зябко поежилась, угнездилась под бок Колчака.