— Смешного ничего не вижу, — подавленно смотрела она на него. — Неужели не заметно, баба умом свихнулась. Правда, что её приглашают в фильме сниматься?
— Правда, правда, — не переставая смеяться, подтвердил он. — Она теперь нам не ровня, за один час вознеслась на небеса по золотому трапу, который ей бог оттуда скинул. Но на работу пока, будет ходить.
— Надо думать, разве плохо за прогулку по детскому дому полноценную зарплату получать, — сказала она и вышла в коридор. Через десять минут вернулась с глазами блюдцами:
— Ты представляешь Сергей, вчера он её при всех костерил, грозился уволить, а сегодня ей ещё полставки дал. Сейчас зашла к секретарю, а она приказ на Людку уже заготовила. Папа, что совсем опупел? Хотела к нему зайти. А он видеть никого не желает.
— Да ты, что? — открыл он от удивления рот. И в душе мысленно выразил Людмиле Ивановне уважение.
— Вот тебе и что! — мы с тобой, как волы впряглись в работу, а она и приступать не думала, зато деньгу будет огребать больше нас.
— Завтра она придёт, и мы спросим, за что её такими почестями одарил директор, — сказал Сергей Сергеевич. — Можно было и сегодня узнать у Людмилы Фёдоровны, но она в Москве.
В этот «праздничный день для Людмилы Ивановны» в детском доме только и говорили про неё. Зависть и лицемерие здесь лидировали. Но она об этом не знала, но чувствовала.
ПУСКАЙ КУРИТ БАМБУК
У него кончилась временная холостяцкая жизнь. Приехала аудитор, — так он звал жену, за её вечные замечания; не туда повесил, не туда положил, много денег потратил в магазине. С Гордеевой он стал реже встречаться, а она благоухала как весной и требовала частых свиданий. Она сильно тосковала, считала дни и ждала его в назначенноё время у себя дома. Мимолётные встречи на работе её не устраивали, так — как он совсем не выходил из бассейна. Но однажды она, отстранив от себя старые нравственные устои, не выдержав, набросилась на него в своём кабинете, склоняя его к близости. И он уже был готов расстегнуться перед ней, но в это время в интересной позе их застал директор
— Совсем обнаглели, — взревел он и посмотрел на часы, висящие на стене. Стрелки показывали двадцать один час. — Завтра оба пишем заявление на расчёт. Я такого распутства не потерплю на моей территории.
Он ушёл, зло, сверкнув глазами, и громко хлопнул дверью.
— Ну вот я и добилась своего, — расплакалась она, — мало того и тебя подвела. Этого надо было ожидать, у него есть кандидатура на моё место. Ой, как мне стыдно, что же делать? Завтра весь детский дом будет знать о нас с тобой. Он Розе расскажет, а она — то уж точно разнесёт эту сенсацию в ярких красках.
— Давай пойдём ко мне в машину, — предложил он, — и там трезво обсудим его наезд на нас. У меня есть палочка выручалочка, которая нам и поможет. А потом я тебя до дому отвезу.
Она, почему-то сразу ему поверила и, вытерев слёзы, надела на себя пальто и посмотрелась в трюмо.
— Считаешь, выход есть? — прильнула она к нему.
— На девяносто девять процентов уверен победа будет за нами, а это трухлявый пень захлебнётся своей слюной. Пускай теперь курит бамбук, а мы завтра устроим себе вынужденный и неограниченный отпуск.
— Как то ты загадочно говоришь, — потёрлась она о его щёку, — но всё равно буду твоей послушницей и поэтому я сейчас на всё согласна.
…Он же в это время думал только о Людмиле Ивановне. Единственный человек, который за него пойдёт на всё. Тем более, совсем недавно её дочь стала Чемпионкой области в своей возрастной группе.
Людмила Ивановна купила себе шляпу, какую носила звезда немого кино Вера Холодная и никогда не оставляла её в гардеробе. Так — как один раз уже кто — то подшутил над ней, спрятав на целую неделю от неё ценный головной убор. С некоторых пор она стала носить на голове два небольших хвостика. Они шаловливо дёргались у неё на голове, заманчиво зазывая протянуть руки прохожих и подёргать их. И походка её стала намного мягче и изящней. От всех этих перемен весело было только Платону, он знал истинную причину в смене её имиджа, но хранил глубокое молчание. Даже своей любимой женщине Людмиле Фёдоровне, словом не обмолвился о разительной перемене своей коллеги. Другие женщины ей завидовали. На работу она теперь приходила когда ей заблагорассудиться, и по такой же модели уходила с работы. Она волейболом совсем не занималась, носила под мышкой шашки или шахматы. Заходила в группы, расставляла фигуры перед детьми, а сама садилась за компьютер. Платон знал, чем она заработала себе подобную льготу. У неё был смелый разговор с директором. Она высказала свои претензии по увольнению её из школы, открыла часть карт, компрометирующих его, а так же засветила перед ним видео съёмку. Одним словом, сильно передавила ему горло, отчего он сразу дал ей ещё полставки педагога дополнительного образования.