— Эти важные люди под кровать спрячутся, когда узнают, за что Панкратов арестован. Слишком серьёзные обвинения у Людмилы Ивановны имеются. А губернатор, как будет выглядеть, когда узнает, кого он награждал? Думаю, резонанс после ареста будет звонкий! Неужели ты не догадываешься, к какой теме я клоню?
— Почему я не догадываюсь, если об этом весь город говорит. Обвиняют его в развратных действиях уже давно, особенно за неравнодушие к мальчикам. Но я лично, ни разу за ним не замечала, что — то подобное, — разве, только массаж ему мальчики в кабинете зачастую делали. А остальное лишь догадки. Есть пару мальчиков, которых он особливо опекает и дарит им лучшие подарки, даже вот ладанки недавно подарил из благородного металла. Но я не думаю, чтобы у Людмилы Ивановны что — то получилось. Не с её головой завалить такого зубра, как Панкратов.
— На неё иногда находит оглушительное озарение, что я диву даюсь. И она в это время может любому каблуки завернуть. И ты не забывай, что я ей окажу существенную помощь. Она уже хотела однажды нажать на спусковой курок, когда ты в Москве была, да я её остановил.
Он положил ей руку на колено.
— Ну что поехали? Утро вечера мудренее. Завтра в восемь утра я у тебя.
— Хорошо! Поехали.
ЖЕНЩИНА СКАЗАЛА, ЖЕНЩИНА СДЕЛАЛА!
Он высадил Гордееву у дома и позвонил Людмиле Ивановне.
— Выйди из подъезда минут через десять, — сказал он ей, — я за это время подъеду к тебе. Серьёзный разговор имеется.
— С великой радостью, — раздалось в ответ.
…Она запрыгнула к нему в машину в домашних тапочках и халате. Привычных в последнее время озорных косичек не было, — волосы были чуть встрёпаны. Но этот элемент её не делал, ни бабой ягой, ни красавицей. Она была в этот миг больше похожа на дворового сорванца.
— Догадываюсь, если ты без моих притязаний решил навестить меня. Значит, случилось что — то из рук вон выходящее. Просто так, да почти ночью ты бы не стал меня тревожить. Рассказывай что стряслось?
— Стряслось, то чего не должно было случиться. Но по вине одной слабой женщины, мы должны с ней завтра написать заявления на расчёт по собственному желанию.
Она зажала коленями свои ладони и приоткрыла рот:
— Ага, попались голубки, — без злорадства произнесла она. — А я ведь предупреждала тебя, Вова не балуй с красивой женщиной, от них все беды исходят. Теперь мне напрягаться придётся, чтобы помочь тебе. Я знаю, что ты хочешь от меня. И женщина это сделает! Я ведь не совсем глупая, как считаешь ты. Я понимаю, если не помогу тебе, то вас беда ещё больше сблизит. А мне это вроде не на руку. Я жду своего часа. Поэтому объясни последовательность моих действий.
— Все свои бумаги, которые ты хотела отправить месяц назад, нужно отсылать или относить в следственный комитет. И чем быстрее ты это сделаешь, тем лучше. А через пару деньков после того, как передашь весь компромат на Панкратова, взорви Интернет своей записью, которая у тебя в телефоне храниться. Больше ничего не предпринимай и самодеятельностью не занимайся. Каждый свой шаг обсуждай со мной. А я с Людмилой завтра официально буду болен. Пускай он без неё задыхается, ведь по сути дела он ещё сам находится на больничном листе.
— Всё поняла, завтра с утра я буду в следственном комитете. И доложу тебе по уставу, что часть подрывной деятельности мною Матей Харри проведена успешно. Жду дальнейших указаний, для завершения операции.
— Слушай, в данный момент мне не до смеха, будь серьёзней. Не ёрничай, ответственней отнесись к этой миссии.
— А это не я, — это луна. Смотри, какая полная, — кивнула она головой на луну, — в такой фазе она всегда дурно влияет на меня. А к утру, она скроется, и я перелицовку сделаю, буду похожа на Мефистофеля.
— Ладно, иди, спи, завтра после следственного кабинета позвони мне.
В эту минуту он ломал голову, о правильности своего поступка.
С «одной стороны» большой беды нет, что они потеряли работу. Она в любое время может устроиться преподавателем в школу, а себя во внимание он совсем не брал. Пенсия есть, которой на жизнь вполне хватало. Жалко было только терять успешных наработок в настольном теннисе с сиротами. Всё — таки ребята засветились уже во многих серьёзных турнирах.
С «другой стороны», он полностью верил Людмиле Ивановне. И что Панкратов опасный человек и место ему только в тюрьме, он с ней был полностью согласен. Он понимал, что для директора к тому же инвалида, тюрьма может оказаться последним приютом. Там ему будет мучительно тяжко, и не исключена возможность, что сокамерники, узнав о его статье, своими унижениями посадят Панкратова на парашу, которая в камерных условиях соизмерима с удавкой. Или что тоже закономерно просто грохнут его.