А как там наша несчастная Гипотенуза? Неужто? Замужем? Молодец! Располнела, двое детей, муж физик, машина «Волга», а сама как матрона, как клумба – вся в цветах. Невероятно, что делает с людьми любовь! И старый Руслан еще работает? Да, сильное поколение, не мы…
Потом еще что-то вспоминали и снова говорили – и не было конца словам, и не было им преград – ни в расстоянии, ни во времени.
– Маша, сейчас вас загонят в автобус. Ты, пожалуйста, дай мне свой нынешний адрес, я хотя бы напишу тебе. Можно?
– Конечно, дружок мой, конечно, родной… – И стала копаться в сумке. Достала записную книжку, чиркнула адрес, чмокнула меня в щеку, села в автобус и уехала.
Я остолбенел с бумажкой руке и глазел вслед оранжевому квадрату, умаляющемуся в точку. Всё, и точка пропала за поворотом. На моей влажной от пота щеке горел след поспешного поцелуя девушки, такой близкой и родной, такой безумно, недостижимо далекой.
Вот почему все последующий часы до глубокой ночи я чувствовал приливы счастья! Вот почему случились и шторм, и дожди и не отпускающая от себя ни на шаг печаль брата, и этот борщ и нежелание ехать в горку на машине, а непременно бродить с нагруженными сумками и сидеть то там, то тут. Всё не просто абы как, всё устроено свыше и выложено в гармоничную красивую мозаику из разноцветных кусочков отдельных событий, наших радостей и печалей. Слава Богу! Всё для того, чтобы мы с Машей снова были вместе, встали вместе, шли рядом! Мы будем писать друг другу письма, обмениваться словами, которые понесут от одного к другому весточки нашей детской любви, волны сочувствия, свидетельства дружбы.
– Ты что же, до сих пор любишь её? – Брат подсел ближе и положил теплую сухую ладонь на моё плечо. Голос его стал тихим, чуть хрипловатым, изо рта пахло борщом и чесноком. Пальцы сжали мое плечо, глаза ползали по моему лицу и вдруг опустились. – Не понимаю. Столько лет прошло. Она ведь давно с другим.
– Странно то, что ты говоришь, – вздохнул я. – Если любовь настоящая, она не зависит ни от времени, ни от места, ни от союзов с кем-то. Она просто есть и всё. Она родилась в мою седьмую весну и уйдет вместе со мной туда, в вечность. Потому что любовь – это и есть вечность, наше всеобщее будущее.
– Опять ты говоришь загадками. – Вадим глубоко вздохнул и снял руку с моего плеча, отсел и налил себе еще половник ярко-красного супа. Его покойный отчим родом из Полтавы, помнится, даже ночами просыпался, чтобы схарчевать миску борща, литра на полтора.
А утром я отстоял литургию, заказал панихиду и сорокоуст. Вышел из храма, слегка пьяный от тесной, влажной духоты и чуть не столкнул Вадима: тот стоял на паперти, вальяжно опершись на чугунную ограду, жмурясь от солнца, в скрещенных волосатых худющих ногах его лежала сумка. Оказывается, он собрался на кладбище «навестить мать», и мы наконец-то отправились туда вместе. Тряслись в душном раскаленном автобусе, плелись под жарким полуденным солнцем в гору среди виноградников по каменистой пыльной дороге, ступили в заросли колючего кустарника, корявых деревьев с шипами – и вдруг оказались среди крестов и памятников, утонувших в густой высокой траве.
Быть может, это единственное место захоронения, где я никогда не чувствовал печали. Эти южные люди умеют как-то по-особому комфортно обустраивать не только жизнь, но даже смерть – вон как тут по-домашнему уютно. Здесь и плачется приятно, и вздыхается легко и глубоко, и поминальная тризна вкусна и обильна, с обязательным красным вином, на крохотных металлических столиках, врытых в каменистую землю, на жестких скамьях… Отсюда не хочется уходить, здесь легко и радостно вспоминаются почившие родственники, друзья – видимо, они оттуда, из незримого далёка, посылают нам свою благодарность, а мы просто пронизываемся радостью и с удовольствием проживаем её, не желая завершения.
А дома продолжилась поминальная тризна. Брат передвинул складной стол в комнату, где при жизни спала его мать. Здесь отовсюду на нас смотрели её добрые чуть насмешливые глаза – с фотографий разных лет в рамках по стенам. А вот та самая икона, которую я по её просьбе выслал по почте. В те времена этот образ Пресвятой Богородицы был достаточно редким и назывался необычно – «Благодатное небо», уменьшенная копия огромной фрески в Киевском Владимирском соборе, который расписывал Васнецов.