Она тихонько плакала и сквозь боль и наступающую сонливость повторяла:
– Арсик, я тебя люблю, я всегда любила только тебя, прости, прости, я всегда любила только тебя…прости…только тебя… любила…
– Я знаю, Надюша, все позади, все будет хорошо…
– Не волнуйтесь, жить будет, – сказал Макарыч, закончив перевязку белоснежным бинтом, наверное, извлеченным из кармана пиджака. – Пуля прошла мимо сердца. Через пару недель будет как новенькая.
– Зачем? – простонал я. – Ну, зачем вы стреляли? Неужели нельзя было обойтись без этого?
– Арсений Станиславович, первым выстрелил Фрезер. А мы уж потом.
Вбежали санитары скорой помощи, положили уснувшую Надю на носилки. Я поехал с ними на машине реанимации.
Через десять дней Надя вернулась к себе домой. Жить со мной она отказалась: «Я предала тебя и не имею права называться твоей женой».
Безволье
Но вновь безволье, и упадок,
И вялость в мыслях, и разброд.
Как часто этот беспорядок
За просветленьем настает!
(И. Гете, «Фауст», пер. Б.Пастернака)
В нашем доме отключили электричество. На улице гремели выстрелы грозы, поблескивали молнии, шелестел дождь. Я зажег толстую свечу с ароматом лимона, опустился в кресло, да так и просидел в одиночестве, тишине и полумраке. Наблюдал за огоньком, он то вспыхивал, озаряя стены желтоватым светом, то опадал, погружая комнату во мрак, – затем внимание переключилось на потолок, шкаф, стол – они будто ожили, зашевелились, словно дети, предлагающие поиграть. По комнатам прокатился затяжной раскат грома, потом блеснула молния, озарив стены, снова гром – и вот от тёмного угла черной пантерой, бесшумно, мягко, грациозно вышел забытый детский страх, выгнул спину, потянулся, на всякий случай взглянул мне в лицо и огромной черной кошкой растянулся у моих ног на ковре. Рассеянный луч внимания последний раз скользнул взглядом по желтоватым сумеречным волнам, раскачивающим стены с потолком, прислушался к затихающему шороху дождя за окном – да и направился внутрь меня, продолжив путешествие по лабиринтам сознания, где-то между едва пульсирующим сердцем и мозгом, замершим в ожидании открытия.
Однако, зажегся электрический свет, я задул свечу и попытался понять, кто же из троих внутренних сейчас со мной? И со стыдом признался – второй, печальный и унылый, усталый и одинокий, ожидающий конца жизни, как избавления…
Иногда ощущения близости смерти пронизывали все пять моих чувств, холодными щупальцами обвивая тело, проникая внутрь до костей ознобом. Я ожидал посещения спасительного безумия, которое уже ни одного, ни двух, но немало близких увело в страну анестезирующих фантомов. Но лишь одна странность проявила себя в те дни.
В старой рубероидной кровле нашего дома во время ливня образовалась течь, и по стенам верхних этажей пролились потоки воды. На моем потолке выступили мокрые пятна. Ко мне зашла испуганная женщина – начальник ЖЭКа – и попросила подняться на крышу и прочистить ливнесток: «Простите, но вы единственный трезвый мужчина, остальные – вхлам!» Я надел плащ, взял веник, совок и поднялся следом за ней на крышу. Дождь кончился, в свежем воздухе висела влажная тишина. Мы прочистили воронку, забитую листьями и газетами, подождали, пока вода стечет в трубу и стали спускаться вниз. Начальница закрыла выход на крышу на висячий замок. Я в качестве благодарности за ударный труд попросил ее ключ, пообещав завтра сделать копию и вернуть. Она нехотя согласилась. Я же дома снял плащ, вернул на место инструменты и вернулся на крышу. Что-то меня туда сильно манило, и я решил разобраться что же это.
Однако, выдалась замечательная ночь! Я долго рассматривал черное небо, очистившееся от туч, сверкающие звезды, созвездия, туман млечного пути. Подошел к парапету – и сразу отпрянул. По спине прокатилась волна колких мурашек, затылок онемел от внезапного холода. Давно же не приходилось мне испытывать столь сильного страха! Я отошел подальше от края и сел на плавный выступ вентиляционной надстройки, пытаясь изучить причину давно забытого страха, чтобы обязательно побороть его. Достаточно успокоившись, привел в норму пульс и дыхание, заставил себя подойти к парапету, уперев руки в стальной оцинкованный слив и как можно более бесстрастно – или менее страстно? – разглядывал, как по черному дну пропасти идут запоздалые прохожие, едут автомобили, текут ручьи, ползают кошки. Снова отступил вглубь и присел на теплый выступ. А чего я, собственно могу бояться? Сорваться с высоты и разбиться насмерть? Но это может случиться, если я встану на самый край и сделаю шаг в пропасть, но это в мои планы не входило. Значит, страх был беспочвенный?