— Как скажешь, сеньора.
— Ну что, Арсюш, поедем смотреть ночной БА?
— Нет, достаточно, Маш. Я всё это много раз уже видел: дома, улицы, дворцы, пальмы, цветы… Люди как люди, ничем от наших не отличаются, только говорят по-испански. Мужики так же как у нас во дворе собираются в кучки обсудить политику, футбол, вкусный обед с мясом. Женщины кокетничают, как всюду. Ничего нового. Что еще? Горы — видел Кавказ, пампасы — что наши степи, животных можно и в зоопарке рассмотреть. Океан? Хватит с меня и нашего Черного моря. Так что, милая сестрица, пора обратно домой.
— Почему-то я так и подумала, что ты долго здесь не выдержишь.
— Может и остался бы подольше, но не после моего паломничества. Привык, знаешь ли, к одиночеству, тишине и уединенной молитве. Остальное мне ни к чему. Так что, как сказала местная звезда Эвита Перрон: «Не плачь по мне, Аргентина!»
— Прощай, мой дорогой Ной! Я тебя люблю… — сказала Маша и вышла из автомобиля.
На следующий день Виктор отвез меня в аэропорт имени министра Пистарини. Чуть позже в зону таможенного досмотра доставили мальчика. Он оказался именно таким, как я себе представлял: тихий, грустный, молчаливый, с большими изучающими тебя глазами. Мы обнялись:
— Здравствуй, мой мальчик. Вот ты какой.
— Здравствуй, Дарси.
— Прочему Дарси, я ведь Арсений?
— У нас был садовник Дарси, он меня любил.
Виктор сдержанно обнял сына и передал его крохотную ручку мне: он твой. Я растерянно крутил головой в поиске Маши.
— Тебя что-то беспокоит, Арсений? — спросил Виктор полушепотом.
— А разве Маша не придет меня проводить? — спросил я, недоуменно.
— Маша?.. Что с тобой, Арс? — Виктор смотрел на меня как на больного. — Маша умерла родами четыре года назад…
Прекрасное далёко
От чистого истока
В Прекрасное Далёко,
В Прекрасное Далёко
Я начинаю путь.
(«Прекрасное далеко», сл. Ю. Энтина)
— Дарси, скажи, пожалуйста, — тихо произнес мальчик, — это я убил маму?
Мы долго сидели в накопителе аэропорта. За окнами лил дождь. Я молча пытался понять, что произошло. Мальчик рассматривал людей, интерьер, струи воды по стеклам витражей и так же молчал. Потом вдруг внезапно прояснилось, вышло красное солнце и затопило ярко-оранжевым светом все вокруг. Мы сели в самолет, он поднялся над мутной водой Ла Плата, развернулся над океаном, и в иллюминаторе мы с Павликом долго еще наблюдали роскошный закат солнца в алых, абрикосовых, оранжевых переливах. И вдруг прозвучали эти слова, первые со времени прощания с Виктором:
— Дарси, скажи, пожалуйста, это я убил маму?
— Нет, ну что ты, — прогудел я. — А почему ты об этом спрашиваешь?
— Но ведь мама умерла, когда меня рождала.
— О, Господи, Павлик, дорогой мой мальчик! Ну, что за фантазии! Маму твою Бог забрал к Себе.
— Почему? Мне не положено мамы? Я плохой?
— Нет, и ты не плохой, и мамы далеко не всем детям положены. Просто пришло время, Господь посчитал, что Маша готова идти к Нему на Суд и взял к Себе. И не наше дело об этом роптать. Просто надо это принять со смирением.
Павлик выскользнул из ремней, сполз с кресла, вскарабкался ко мне на колени и порывисто обнял за шею. Я почувствовал, как часто-часто бьется его сердечко, погладил рукой горячий выпуклый затылок, он вздохнул и успокоился. Отстранился, внимательно посмотрел на меня, вытер слезы и спросил:
— Арсений, — впервые он обратился ко мне по имени. — Ты ее тоже любишь?
— Да, мой мальчик, я люблю Машу. Она всегда со мной. — Я показал пальцем на левую часть груди: — Вот тут, в сердце.
— Ты тоже плачешь о ней?
— Нет… да…. Но это нехорошо. Не по-мужски. Это человеческая слабость.
— А мама к тебе приходит?
— Несколько раз она прилетала ко мне, и мы с ней говорили.
— Ко мне тоже…
— И как она к тебе приходит?
— Просто так… — пожал он плечами. — Как папа, или Михалыч, или Дарси. Она берет меня за руку, и мы гуляем по саду или по парку. Иногда садится рядом со мной в машину или вертолет и улыбается мне.
— А папа или Михалыч ее видели?
— Нет, они даже говорить об этом не разрешают. И мама просит не говорить о ней ни с кем, кроме тебя.
— Вот видишь, а ты говоришь, умерла! Да она живей некоторых живых…
— Да, это точно, — улыбнулся мальчик. Перелез на своё место, откинулся на спинку кресла и мгновенно заснул.
Через сутки, поздно вечером, нас в аэропорту встретил Макарыч и на своей верной «волжанке» довез до дома. Мы вошли в квартиру, в которой я не был четыре года, но здесь было чисто и свежо, будто кто-то постоянно жил и наводил порядок. В холодильнике обнаружилось множество продуктов, кастрюля борща и сковорода с котлетами и кашей. Я помог мальчику принять душ, надел на него пижаму, покормил и уложил спать. Хоть Павлик мужественно перенёс все невзгоды перелета с двумя пересадками, но после трёх ложек борща заклевал носом и уже на моих руках отключился и засопел.