— Мама, не позорься перед гостем, — сказала Антонина и обернулась на мужа. — Я что, одна тут такая глупая? Маша, Алеша, объясните мне, что тут происходит? Какой жених у нашего ребенка? Ей шестнадцать лет!
— Вот поэтому я и пришел, — сказал гость. — Простите, без приглашения. Я знаю, что Машеньке шестнадцать и готов ждать её совершеннолетия. Просто… Сегодня я понял… Простите, это было откровение свыше. В общем, я сегодня абсолютно точно понял, что люблю вашу дочь и внучку. Я набрался смелости, объяснился Маше в любви, подарил ей обручальное кольцо, — Маша выпростала руку, сверкнув бриллиантом, — и прошу вас благословить наше обручение и считать нас женихом и невестой.
— Подумаешь, шестнадцать лет! — возмутилась бабушка. — Да в старину в тринадцать лет девок замуж выдавали и ничего, рожали по двенадцать детей и жили до девяноста лет. Маша, вы сколько деток хотите?
— Бабушка! — строго сказала Антонина. — Постой ты о своей старине. Тут серьезное дело.
— А я что в опыры играю? — сказала бабушка. — Или в присядку пустилась? Я об сурьёзе и говорю.
— Маша, ты сколько детей хочешь? — повторил вопрос Виктор.
— Сколько Бог даст, — прошептала смущенная Маша.
— Вот вам всем! — Хлопнул в ладоши отец. — Моя дочь! Слышите? Ах, ты умница моя! Но Виктор, ты меня понял?.. Если что… — Он придал лицу свирепое выражение, изобразив руками отвинчивающий жест.
— Понял, — сказал Виктор. — Сам голову на плаху положу. Да вы не волнуйтесь, пожалуйста, у нас еще будет много времени узнать друг друга. Надеюсь, вы убедитесь в серьезности наших чувств и намерений. — Он обернулся к застывшей Маше: — Маша, за тобой до самого венчания остаётся право вернуть мне кольцо и выгнать вон. Только очень прошу, не делай этого! Я полюбил тебя. А у мужчин нашего рода это навсегда.
— Тоня, неси Казанскую, быстро! — заголосила бабушка. — Я этих ангелочков сама благословлю!
— Давай, Тоня, неси, — кивнул отец. — Доброе дело, сердцем чувствую.
— А моего мнения тут кто-нибудь спросил? — возмутилась Антонина.
— А что тебя спрашивать, — пробурчала бабушка, — коль ты родной матери уж рюмочку жалеешь.
— Прости, Тонечка, — сказал отец, — ты голосуешь «за» или «против»?
— Конечно «за»! Что ж я своей доченьке, враг что ли? Только хочется, чтобы протокол был соблюдён по полной программе, если уж так всё красиво начинается… — И ушла в бабушкину комнату за иконой.
Сначала бабушка, а потом отец и мать, по очереди, крестообразно осенили жениха и невесту образом Пресвятой Богородицы. Молодые встали с колен, и их повели в зал. Маша с мамой быстро накрыли на стол, а отец выставил шампанское. Налили рюмочку и бабушке, за что она особенно благодарила почему-то Виктора, постоянно охая: «Какой статный мушшина! Такой румянай! Экий мордас-тень-кай! Роднульчик ты мой ясногла-зань-кай!»
За столом сначала отец рассказал о Викторе, что сам знал: сын генерала, кристально честный и мужественный парень. Потом и сам Виктор кое-что рассказал о себе, но уже в красках менее цветистых. Ближе к полуночи вернулась Марина и, увидев застолье, сестру, сидящую плечом к плечу с самым красивым парнем в городе, и особенно бриллиантовое кольцо, — чуть не расплакалась от зависти. Но потом, видимо, вспомнив своего горячего англичанина, справилась с собой и уже через пять минут поздравляла сестру, Виктора и родителей, а Маше на ухо шепнула: «Ну, скромница, ты даёшь! Ох, не зря я тебе такой сарафанчик прикупила!»
А утром Антонина собиралась на работу и пока не ушла — снова-здорово:
— Тоня, ты мне рюмочку нальешь?
— Нет, мама, и не проси!
— Тоня, ты вот что! Ты брось так с матерью говорить! Это неуважительно. Налей и всё тут.
— Всё, мама, ухожу!
— Это ж как над родной матерью издевается! Срам-то какой, ужасти!
А вечером привела Антонина домой священника, именно такого, какой бабушке нужен для убеждения: высокий, плечистый, с большой черно-седой бородой и басом, как у Шаляпина.
Бабушка сразу оробела и затихла. Батюшка заперся с болящей в комнате и пробыл там больше трёх часов. Дом погрузился в тишину, полную ожидания, лишь из-за двери бабушкиной комнаты доносились попеременно приглушенный львиный рокот и мышиное попискивание. Священник вышел усталый, сел за чайный стол в столовой и улыбнулся:
— Радуйся, Антонина, исповедалась раба Божья Евдокия, причастилась Святых Тайн и даже пособоровалась. Устала, правда, не без этого. Ведь всю жизнь — день за днем — пережила, со всеми радостями и несчастьями. Пусть отдохнет. А завтра, думаю, вы её не узнаете.