И Арсений стал молиться за Машу каждый день, каждый час, с земными поклонами до боли в спине. Подавал записки на литургию, заказывал молебны и сорокоусты в монастыре. И терпеливо ждал результата. Видимо по этой причине, он так ухватился за семейное расследование, которое ему поручили.
Как-то пригласила его Маша в гости на чай. Вообще-то Арсений с давних пор считался другом семьи и бывал у них неоднократно, но в тот раз сердце его как-то сильно дрогнуло и часто забилось. «Добрый знак, будет нечто хорошее», — подумал он.
После обмена новостями за чашкой чая, Маша повела юношу в комнату бабушки. Старушка на этот раз не попросила его налить ей рюмку, а строго посмотрела в глаза, потом едва заметно улыбнулась и протянула несколько писем.
— Арсюша, ты видишь, лежу столько времени, всем уж в тягость, а помереть никак не могу. Грех на мне. Я уж исповедала его, а он меня всё томит, всё никак не отпустит.
— Если исповедали, то нет греха! — сказал он.
— Погодь, не спеши. Ты послушай. Супруг мой Иван Архипович после раскулачивания отошел от Церкви и детям строго-настрого приказал в партию вступать и коммунистов поддерживать. Он только перед самой смертынькой исповедался, а то ведь чисто как отступник был. Сдаётся мне, была и во мне причина того отхода. Только разобраться не могу — какая. Ты уж помоги, Арсюш, я тебя умоляю! Вот тебе письма дедовы. — Протянула она пачку пожелтевших листочков. — Ты их почитай. Что спросишь меня, как на духу отвечу. Только не всё мне, бабе, он рассказывал. Не всё я сама понимала. Так ты уж разберись. А?
— Конечно, бабушка Дуся. За честь почту.
— Вот и молодец, а Господь за это доброе дело тебя, сердешнаво, отблагодарит, не сумлевайся.
Во-первых, он отправился в храм и у отца Сергия взял благословение. Батюшка почему-то обрадовался такому повороту событий, осенил его широким крестным знамением и слегка приобнял: «Ну что ж, кажется, началось! Бог тебе в помощь».
Выйдя из храма с легким сердцем, переполненный надеждами и весьма приятными предчувствиями, Арсений, выйдя из глубокой задумчивости, неожиданно обнаружил, что ноги сами принесли его к школе. Там, за высоким решетчатым забором, как всегда не торопясь, обстоятельно и важно подметал дорожки Дмитрий Сергеевич. Арсений еще в младших классах подружился с ним и захаживал в гости. Жил этот странный человек при школе, числился сторожем и учителем труда, и только три человека знали, кем он был на самом деле: он сам, директор и этот мальчик, к которому сторож относился, как к сыну.
Много лет назад Дмитрий Сергеевич занимал весьма уважаемый пост директора школы, а также читал курс истории. Ему удалось подобрать хороший преподавательский состав, как тогда говорили, «сильных» учителей. В те времена он был весьма хорош собой, обаятелен, имел не только организационные способности, но и глубокие знания по любимой истории. А еще он писал диссертацию на тему: «История русской гвардии». В отпуск он ездил по местам дислокации гвардейских частей, разыскивал, переписывался и встречался с «недобитыми» потомками ветеранов-гвардейцев. В результате многолетней поисковой работы, ему удалось собрать уникальные данные, которые, как ему позже дали понять, оказались «реакционной идеологической диверсией».
Диссертацию ему, конечно, «зарубили», а еще вызвали «куда нужно» и весьма серьезно посоветовали:
— Бросьте вы это гнилое дело, уважаемый Дмитрий Сергеевич, и займитесь-ка историей нашей, советской, где нет ненавистного царя и его гвардейских прихвостней, а есть неуклонный рост благосостояния советского народа, основанный на сознательности граждан и правильной политике партии, ведущей страну в светлое коммунистическое будущее.
Подполковник Карельский, облаченный в элегантный тёмно-синий костюм, но с нагрудным знаком «Почётный сотрудник КГБ СССР» на лацкане, неслышно ходил по ковру кабинета и говорил приятным баритоном человека, которому очень хочется верить. Наконец, он опустился в кресло, отхлебнул чаю, зажег папиросу, выпустил густую струю дыма и впервые поднял профессионально прищуренные глаза на собеседника. Смотрел тогда Дмитрий Сергеевич в насмешливые умные глаза того человека и понимал, что его не уговаривают, а предупреждают единственный и последний раз.