Вернулся домой Дмитрий Сергеевич, полистал советские учебники по истории — всюду ложь, фальсификация… Как же этому детей учить, как в глаза им смотреть? Раньше-то была надежда: напишет диссертацию, издаст книгу, и прольется лучик света в тёмное царство лжи, люди узнают правду и… Взойдут семена… Народ опомнится и вернется к прежней жизни «за веру, царя и отечество».
А пока… обратился он к ученику своему, нынешнему директору, и упросил его взять в школу учителем труда — на этой должности хотя бы врать детям не придется. Супруга Дмитрия, осудив мужа за упрямство и нежелание обеспечивать семью на должном уровне, выгнала из дому. Так и поселился он при школе, в полуподвале отгородил себе закуток, где устроил комнату и мастерскую. А в комнате смастерил тайник, в котором хранил архив и по ночам писал, писал — так, на будущее.
В эту «секретную комнату» и повёл своего юного друга опальный историк. Он выхватил из рук Арсения письма, пролистал, нашел слова «руская улица», потом сквозь лупу рассмотрел фотокарточку и улыбнулся:
— Дождался, дождался, Арсеньюшка! Не зря сидел-высиживал в этом подвале благословенном! Теперь вот, глядишь, и пользу людям принесу. Кто знает, может быть, чья судьба повернется к лучшему. А?
— Мне тоже так кажется, Дмитрий Сергеевич, — кивнул юноша, — а еще батюшке моему.
— Отцу Сергию? Значит, он благословил… — Историк вскинул глаза. — Ну так слушай, дорогой мальчик! Вот видишь, на рукавах гимнастерки у гвардейца белая опушка. А тут в письме есть упоминание улицы — «руская»? На самом деле улица называлась Рузская. Именно там стояли казармы лейб-гвардии Семёновского полка. А белая опушка по рукаву — еще одно свидетельство принадлежности к семёновцам. Понимаешь, раньше-то у гвардейских полков была форма яркая, с красно-сине-белыми вставками, а после Русско-Японской войны её максимально упростили, да так она и продержалась в этом виде до середины Отечественной войны. Так что сей достойный муж несомненно служил в Семёновском полку. А сейчас я тебе дам свои рукописи, там все мои изыскания по поводу Семёновцев. Ты держи их сколько нужно, читай, выписывай… Если что еще понадобится, приходи, я помогу.
Так началось это расследование. Арсений тогда еще не знал, насколько они повлияют на его жизнь.
ЧАСТЬ 2. ОТЦЫ И ДЕТИ
Дед. Начало
В хорошие дни, когда все светло и совесть в порядке,
бывало просто восхитительно … видеть самого себя
в славном, благоприятном свете.
Нам казалось дивным блаженством
быть ангелами, окруженными сладкозвучием
и благоуханием.
(«Дамиан» Г. Гессе)
А по ночам, когда в тишине таял полуночный бой старинных часов, его посещал Вестник. По лицу пробегал теплый ветерок, мягкий свет разливался вокруг, невидимые руки поднимали его и уносили в те минуты, когда творилась его жизнь.
…По губам, языку, горлу струилась теплая сладость, тяжелые полупрозрачные веки поднимались и впускали в его крохотный мир солнце. У солнца были глаза и губы, а еще невидимые руки: одна прижимала его к чему-то большому и мягкому, а другая гладила голову, легонько касалась щеки и лба.
— Ангел мой, одуванчик пушистый, радость моя, — приносило приятные звуки дыхание, исходившее от губ; из глаз сиял переливчатый свет — и всё это называлось «мама». Иногда ему удавалось дотянуться рукой до щеки, и тогда появлялась большая рука, прижимала его пухлые пальчики к ласковым смеющимся губам — и он проваливался в кружение теплого омута сна.
Когда тьма отступала, в ней стали появляться другие солнца: одно большое-пребольшое с черными волосьями сверху и снизу — отец, и несколько поменьше, которые тыкали в него пальцами и кричали:
— Ванька обратно обдулся!
Отец дышал на него густым тяжким духом, руки его казались шершавыми, грубыми, а голос грозным, его все боялись и бросались выполнять любой приказ. Но Ваня совсем не боялся, наоборот, бесстрашно хватался ручонкой за кудлатые волосья и тянул на себя, покряхтывая. Отец его только хвалил:
— Сильный малец растёт! Ого! Вот уж вырастет, так всех надерёт!
В комнате иногда загоралось что-то квадратное и манило к себе, тогда он изо всех силёнок хватался за деревянную стойку, подтягивался и вставал на мягкие непослушные ножки. На какой-то миг ему открывалась картина: черная кромка леса на покатой линии горизонта и чуть правее, на пригорке — белоснежная свеча церкви с пылающим синим огоньком купола и сверкающим в синеве золотым крестом.