У него появились высокие покровители, деньги, квартира, первая семья, вторая, третья… Жены всегда искренне любили гения, им льстила его слава, ордена, государственный премии, приёмы на высшем уровне — но увы, его почти не видели дома, он не принадлежал семье и был неуправляем: работа и только работа!
Отец и меня пытался увлечь камнями. В краткие минуты нашего общения он открывал коробки с минералами, там в каждой ячейке, выстланной черным бархатом, лежал образец породы с крохотным номерком, на верхней грани ячейки подпись: «селенит», например, или «фуксид», «гнейс»…
— А это что за бурый уродец? — ткнул я пальцем в бугристый аляповатый камень с надписью «aurit», явно конспиративной.
— Это золотой самородок, — задумчиво ответил отец. — Видишь, какой невзрачный, пока его не отполируют?
— А эта стекляшка с надписью «графит прессованный»?
— Это и есть разновидность графита, — с усмешкой говорил отец. — Этот уголёк недра земли основательно разогрели и спрессовали. Ну, а если его отдать ювелиру, чтобы огранить и отшлифовать, получится бриллиант, и будет стоить больших денег.
— Знаешь, пап, — говорил я, основательно порывшись в камнях, — больше всего мне нравится этот зуб акулы в магме, селенит и вот этот ле-пи-до-лит, — прочел я на крохотной табличке. — Зуб, сам понимаешь, страшно пахнет приключениями. Селенит — он будто сияет изнутри солнцем. А лепидолит — так и хочется скушать!
— А что же алмазы, золото, рубины, изумруды — тебе не понравились? — с ироничной улыбкой спросил отец.
— Не-а! В них нет тайны, света… Они какие-то чужие, холодные. Даже вот этот черно-серебристый пирит лучше твоего «прессованного графита», я могу его подолгу рассматривать: смотри, в нем будто в черноте ночи сверкают крохотные звездочки. …А эти — нет, пап, не то!
— Я, пожалуй, отберу эти «чужие и холодные» камни и переложу в отдельный ящик и запру в сейф. Внутрь положу бумажку. Там будут имена и адреса потомственных ювелиров. Это надежные люди, которые в случае чего смогут дать за камни приличную сумму. Так что знай — это твоё наследство. Думаю, эти малоромантические «булыжники» смогут тебя до конца жизни прокормить. Запомнил, Арсюша? Ключ от сейфа я вручу единственному надежному человеку — твоему брату Юрию. Ему-то уж точно — не нужны ни деньги, ни бриллианты, ни золото. Поэтому на него можно надеяться, он не предаст, он не обворует.
Только не смотря на наши беседы о геологии, меня эта наука не интересовала. Какими бы красивыми не были минералы, они оставались мертвой материей. Меня же интересовали живые люди и всё, что связано с человеческими взаимоотношениями. Пожалуй, эта моя холодность к холодным камням огорчала отца и несколько отдалила нас друг от друга.
Таким образом, отец сменил — как говорили злые языки «уморил» — трёх жён и проживал с четвертой, моей мамой Анной Степановной, урожденной Татищевой, потомком древнего рода. Никогда я не слышал, чтобы она рассказывала об истории своего знатного рода, может быть, из скромности… Но скорей всего, из соображений безопасности — ведь советская власть питала классовую ненависть к лучшим сынам России, особенно к дворянам и духовенству. Однажды у нас с Юрой зашел спор о происхождении русского народа, он предложил мне почитать «Историю Российскую» В.Н. Татищева — тогда-то мне и довелось узнать, что это за фамилия. Но мама на мои расспросы ответила: «Нет слов, фамилия знатная, только какое отношение я имею ко всему этому… Предки — одно, а я — совсем другое. Как видишь, во мне нет ничего доблестного». И всё! И больше ни слова.
Надо отдать ему должное, отец всегда оставлял прежней семье хорошую квартиру и потом помогал деньгами. Он никогда не говорил о прежних женах дурно, наоборот, оправдывал их, объясняя новой подруге насколько тяжело проживать с мужчиной, который дома только спит, ест, переодевается и собирает вещи в дорогу.
Мама, в отличие от предыдущих жен, не упрекала супруга в отсутствии внимания и вообще никогда никому не говорила неприятных слов. Возможно, воспитание из поколения в поколение в «державном» духе отшлифовало характер женщин её родовой ветви до такой степени мягкости, что она даже подумать не могла, чтобы усомниться в правоте супруга, обремененного государственными делами.
Она была не только прекрасной женой и матерью, но и великолепной хозяйкой: в доме всегда поддерживались чистота и уют, на столе — что бы ни случилось — в определенное время всегда появлялась фарфоровая посуда, наполненная вкусными, хоть и без особых изысков, блюдами. Когда я объявил, что стал воцерковлённым христианином и поэтому отныне стану поститься по уставу, мама только слегка улыбнулась и стала готовить для меня «постный стол», который она разделяла со мной Великим постом. Эта спокойная, приветливая, всегда ухоженная женщина умудрялась обходиться без прислуги, лишь иногда на время банкетов просила прийти на помощь единственную подругу, тетю Лизу, с которой сидела еще за одной партой.