— Ты знаешь, Арсюша, — сказала она однажды, — когда вспоминаешь прожитую жизнь, неожиданно понимаешь, что там было гораздо больше хорошего, чем плохого. Может быть, просто приходит опыт, и ты понимаешь, что не всё то, что мы воспринимаем с болью, на самом деле плохое. Этот как роды — сначала боль, а потом появляется маленький человечек, твоё дитя, и ты плачешь от радости. И, знаешь, такое теплое чувство материнства тебя переполняет, и все боли, страхи и невзгоды, которые предшествовали рождению малыша — всё уходит, забывается и утопает в волнах материнского счастья.
— Мама, я тебя… — запнулся я, покраснев от смущения, — я тебя, мама, очень люблю.
— Спасибо, сынок, — серьезно отозвалась она, — и я тебя очень, очень люблю. И папу твоего тоже…
В ту ночь я поклялся, что никогда больше не буду стыдиться своей любви к маме. У нас, в мальчишеской среде, говорить об этом, а тем более выражать это прилюдно, почему-то считалось неприличным. За это можно было получить издевательское прозвище «маменькин сынок». Ну и пусть! Мать — это святое, а за святое можно немного и пострадать. Во всяком случае, услышав эту издевку, у тебя никто не отнимет право броситься на обидчика с кулаками. За святое — можно и повоевать.
Дед. Служба
Мы верно служили при русских царях,
Дралися со славою-честью в боях,
Страшатся враги наших старых знамен,
Нас знает Россия с петровских времен.
(«Полковой марш Семеновцев»
генерал А. М. Римский-Корсаков)
Не успел Иван оглянуться, как и двадцатилетие справили, и урядник самолично повестку принёс из Лукояновского уездного по Воинской Повинности Присутствия: в армию пора! Только уездные отцы-командиры, увидев, как Иван потолок макушкой подпирает, головами завертели и занекали:
— Этот нам весь строй порушит, куда такую каланчу!
— Да что же мне, вашгродь, на коленях по плацу ползать, что ли? — воскликнул Ваня в сердцах.
— Зачем, на коленях, — улыбнулся половиной лица седой капитан со шрамом по щеке. — Есть такая часть — Императорская Российская Гвардия, туда-то мы тебя и отрядим. Там в самый раз ко двору придешься.
…И вот Иван Стрельцов стоит в строю новобранцев в Михайловском манеже Санкт-Петербурга. Перед ним остановились трое полковых командиров и принялись спорить между собой:
— Этот мне в самый раз подойдет. Глядите, мой «типаж» — бородатый и рыжий! Этот наш, лейб-гвардии Московский!
— Нет, господа, — встревал второй, — Он же курносый! Такие русаки Рязанские нам нужны, в Павловский полк.
— Да с какой стати он ваш, господа? И вовсе он не рыжий: у него волосы русые с золотинкой! И нос у него прямой и вовсе не курносый — вот извольте взглянуть в профиль! — Лицо оробевшего Ивана бесцеремонно повернули цепкие пальцы в белых перчатках. — Ваше превосходительство, — обратился полковник Погоржельский к седоватому генералу, — этот рекрут по всему видно: наш типаж, лейб-гвардии Семеновский!
— Ладно, Виктор Викторович, берите к себе в Семёновский! Государю Императору такой молодец уж точно приглянется. — И по-свойски подмигнул оторопевшему Ивану.
Первые месяцы службы казались неожиданно тяжелыми. Занятия в учебной команде, построения, строевая подготовка — не составляли труда. Но что поделать с внутренними часами? Иван по привычке просыпался в пять утра и лежал два часа до побудки, лежа читал молитвослов, Краткие жития святых, писал домой. Да и Петербург — нет, нет, да и напомнит о себе столичными нравами.
Четыре класса церковно-приходской и два класса земской школы позволили Ивану в солдатской среде считаться человеком образованным, во всяком случае, классные занятия по топографии, военной истории, географии, из устава и общие предметы давались ему легко. На утренней зарядке он был первым, и даже не уступал в ловкости подпоручику. Но вот чего он никак не ожидал — их взвод посылали чистить улицы, стоять в охране на заводах, держать оцепление при посещении высокими особами общественных мест — эти дворницкие и полицейские функции никак не соответствовали рангу лейб-гвардии.