— Ну, почему сразу в покере, — смешался Борис. — У меня полна голова идей. Насчет инвестиций, например… — Покрутил он рукой неопределенно.
— Нет, Боря, спасибо, — сказали мы вместе с Юрой. А я добавил: — С диким капитализмом я покончил. Становлюсь «государев человек».
— А не рано ли? — вкрадчиво спросил Борис.
— Нет! — снова хором воскликнули мы. А Юра добавил: — Борис, кончай, в самом деле, младшего брата совращать! Грех это.
Борис достал носовой платок, расстелил его перед собой и с грохотом упал на колени.
— Простите меня, братья, Христа ради!
— Встань, пожалуйста, — сказал Юра, протягивая к нему руки. — Что, право, за позиция!
— Ни за что! — отрезал Борис, отталкивая протянутые руки. — Затоплю горючими слезами вашу жилплощадь! Смердящим огнем сердца своего закопчу стены ваши! Умру, разложусь и сгнию тут у ног ваших, пока не простите меня, окаянного!
— Слушай, а ведь красиво излагает, шельмец! — восхищенно констатировал Юра.
— Это точно, — согласился и я. — Грамотный ибо зело.
— Ну что, простим? — спросил меня Юра, насмешливо кивнув в сторону кающегося Бориса.
— А что поделать! — вздохнул я. — Нельзя же позволить ему осуществить запланированную угрозу. Согласись, это как-то не эстетично.
— Ладно, краснобай, вставай уж. Прощен!
— Ну и зануды же вы! — проворчал Борис, вставая с колен и аккуратно сворачивая носовой платок. — А теперь отметим победу милосердия? В ресторан?
— А давай, Арсюха, вздуем его!
— Намнём бока! — Стал я закатывать рукава.
— Да тумаков надаём! — Снял черный пиджак Юра.
…И пошли ужинать.
После шумного разгуляя Борис ушел с миловидной женщиной, а мы с Юрой по-холостяцки шагали гулкой ночной улицей и разговаривали о моей дальнейшей судьбе. Юра сказал, что их завод получил большой госзаказ и теперь нуждается в кадрах. Он договорился насчет моей кандидатуры и поручился за меня. Работать мне предстоит в техотделе, но в связи с максимальной экономией накладных расходов, придется принимать на себя функции снабженца, застройщика и… так далее, «согласно требований её величества Производственной Необходимости».
Потом речь зашла о моих исторических изысканиях насчет лейб-гвардии Семеновского полка. Я признался, что написал для бабушки Дуси и Маши сокращенный вариант и намерен на семейном совете прочесть его вслух. Бабушка чувствует, как буквально с каждым днем слабеет, поэтому торопит меня. Юра зашел ко мне в гости, быстро прочел мою рукопись. Медленно захлопнул папку, задумчиво помолчал и, похлопав рукой по картонной обложке, тихо сказал: «Поверь, брат, для них это будет бомбой!»
А вечером следующего дня после звонка вежливости, поцеловал маму, обнял отца, сказал куда иду и отправился в дом Кулаковых. Бабушка попросила семью собраться за столом в зале, сама села рядом со мной и с волнением стала вслушиваться в каждое слово. Я читал громко, не спеша, снова мысленно погружаясь в те годы, когда в России зарождалась волна революции, которая впоследствии затопит кровью и слезами всю страну и даже выплеснется далеко за рубеж. Бабушка то восклицала, то плакала. Маша во все глаза смотрела на мое напряженное лицо — в её душе, видимо, происходил переворот. Всё это я сделал для неё, поэтому именно мнение Маши было для меня так дорого.
Когда чтение закончилось, бабушка поблагодарила меня за работу и призналась, что ей уже полегчало. Я ожидал, что скажет Маша, и сквозь разноголосицу семейных споров наблюдал за ней. Но в тот вечер не удалось мне услышать её оценки.
…В дверь забарабанили, потом резко настойчиво зазвонили, Марина выскочила из-за стола и ринулась в прихожую. Оттуда она вернулась с моим отцом. Он сказал, что маме стало плохо, соседка вызвала машину скорой помощи, и маму увезли в больницу. И только выпалив эту новость, отец оглянулся на присутствующих и стал обходить каждого и знакомиться — он оказался в этом доме впервые. Вот тут и раздался крик, который разрезал мою жизнь на две части:
— Славик! Сынок! Ты? — хрипло воскликнула бабушка Дуся.
— Мама?.. — оторопело прошептал отец в полной тишине.
— Дети, это мой сын Станислав, о котором только что читал Арсюша. — Потом повернулась к отцу и сказала: — Так вот, зачем я просила твоего сына написать о дедушке!
— Как же так, — говорил отец, — как же так! Оказывается, мы жили в одном дворе, мой сын вас хорошо знает. …А я только на старости лет удосужился встретить свою мать. Ты прости меня, мама, я сбежал тогда и всю жизнь потом доказывал всем, что не ублюдок позорный, не байстрюк, что не хуже других — из кожи вон лез.