— И ты меня прости, сын. Мой это грех. Ты не виноват. Прости меня, ради Христа.
— Да, да, конечно, — засуетился по-стариковски отец. — Чего там… А теперь извините. Мы должны с Арсением нашу маму в больнице навестить.
В больнице мама лежала спокойная и торжественная. Даже в больничном халате она выглядела великолепно. Когда мы вошли в палату, две женщины, её соседки, сразу удалились, чтобы дать нам возможность поговорить без стеснения. Отец взял маленькую ручку мамы, приложил её ко лбу и рассказал о том, что случилось в доме Кулаковых. Мама выслушала, поглядывая то на меня, то на отца и, наконец, сказала:
— Стасик, это очень хорошо, что вы смогли увидеться. Произошло самое главное, что может быть в жизни: вы примирились и простили друг друга. Быть может, все события последних лет Бог так устроил, чтобы вы, наконец-то, встретились. Это самое главное событие вашей жизни. Это очень хорошо.
— Да, хорошо… Теперь мы с мамой… Вместе. А ты как себя чувствуешь, Анечка?
— Хорошо. У меня только одна просьба.
— Всё что хочешь…
— Мне сказали, в нашем отделении священник лежит. Он никому не отказывает. Приведи его, пожалуйста. Мне нужно исповедаться. Знаешь, Стас, если ты хочешь быть со мной всегда… Понимаешь? …То и тебе нужно бы исповедаться и причаститься. Понимаешь, нужно.
— Хорошо, Анюта, я сейчас, я быстро… Не волнуйся… Уже иду! — И вышел из палаты, такой старенький, беленький, суетливый.
В те роковые минуты я, к своему стыду, не думал об отце и маме. Я просто рассеянно слушал и понимал, что в их жизни произошло очень хорошее и важное событие. Тогда я думал о Маше. Да, о ней… С одной стороны я понял, что рухнула возможность соединиться с ней в браке. С другой стороны, в груди разливалось непонятное мне чувство благодарности. Дело в том, что я никогда не мог относиться к Маше, как к женщине, мне казалась дикой мысль о телесной близости с ней. То есть, оказывается, я всегда любил Машу, как сестру, как некий идеал, как… Данте Алигьери флорентийку Беатриче — чистой небесной любовью, которая всю жизнь великого поэта обновила, вдохновив на гениальную «La Vita Nuova» («Новую жизнь»).
В те минуты я был целиком погружен в собственные эгоистические переживания. Ах, если бы я только знал!.. Если бы знал, что в тот день видел отца, мать и бабушку в последний раз!.. Они втроём умерли в ту ночь, счастливые, примиренные и прощенные.
Дед. Бунт и возмездие
Революцию планируют гении,
делают романтики,
а плодами её пользуются негодяи.
(Отто фон Бисмарк)
Полгода после покушения на Столыпина продолжалось следствие. Дело осложняло то, что террорист Богров, оказывается, был агентом охранного отделения и даже сам предупредил киевскую полицию о готовящемся теракте. Начальство только личным вмешательством Государя было оправдано и прощено. Все посещения Дворца находились под бдительным присмотром, казалось муха не пролетит. …А тут этот странный мужик в голубой рубашке — ходит себе, где вздумается.
— Кто таков? — спросил Иван поручика, впервые увидев столь необычного человека.
— А, этот! Новый он — фамилия вроде такая, — сказал тот, махнув рукой. — Не тревожься, это царский любимец. Его две комиссии проверяли — чист, как стеклышко! Велено всюду пропускать.
Иван с поручиком сидели в густых самшитовых кустах и были уверены в невидимости. Однако мужицкие сапоги остановились, правый шагнул сквозь прореху в кустарнике — и вот он возвышается над сгорбленным Иваном и смотрит сверху вниз, заложив огромные ладони за кожаный ремень.
— Деревенский? — тихо спросил он.
— Так точно, — ответил Иван вполголоса.
— Верующий? — Казалось мужик своими пронзительными глазами прожигал его до самого дна души. — В церковь ходишь?
— Да, хожу.
— Ты вот что, Ванюш, — сказал мужик оторопевшему Ивану. И откуда тот узнал его имя? — Что бы не говорили благородные, — он небрежно кивнул в сторону поручика, — ты крепко верь: Государь наш и его семейство — святые! Когда убьют Царя-батюшку, Царицу и всех деток — их светлую память начнут обливать грязью. А ты не верь! А когда Бог за это русский народ станет наказывать, и прольется много крови — ты знай, что всё это Господь попустил за неверие и предательство Божиего Помазанника. И будь крепок в вере и не отчаивайся. Так будет. — И вдруг исчез.
— Пророк безграмотный! — едва слышно выругался поручик.
— Что-то страшно мне стало, вашгродь, — прошептал Иван. — Никогда ничего не боялся, а тут как молния по башке стукнула. Силён, мужик! Сразу видно — Божий человек!