Раз она остановилась в густом лесу и жестом подозвала меня. Ничего необычного я не увидел. Она притянула меня за руку, поближе к горизонтальной ветви орешника — под листьями в рогатине открылась огромная паутина — и я отпрянул.
— Ну что же ты, — прошептала она, — присмотрись: паутина в луче солнца стала будто золотой, а капельки росы выглядят бриллиантами. Видишь, видишь — это целое колье! Да что там, гораздо красивей и совершенней в своем изяществе, чем ювелирное украшение!
— Маша, там паук, — напомнил я. — Он пожирает насекомых. Наверное, и человека ужалить может.
— Ну да, паук, — кивнула она, — очень симпатичный паучок, питающийся вредными насекомыми. Но ты же видишь, он увидел нас и вежливо спрятался в тень листвы. Он боится тебя, ты для него огромный великан, способный раздавить его нежное тельце одним неосторожным движением. Но как он красив! Эти балетные ножки, полосатое брюшко, глазки-бусинки… А паутина у него — просто чудо, как хороша!
— Солнце даёт жизнь, — задумчиво говорила Маша, бережно касаясь луговых цветов, купающихся в лучах света. — А вон там, видишь? — Показывала она ладонью в черноту густого ельника. — Там царит тьма. Под ёлками затаилась густая тень, свет сквозь хвою не доходит до земли, и во тьме ничего не может расти.
— Если любовь — это свет, а зло — тьма, значит, мы живем, пока любим, и гибнем, когда перестаём любить и впускаем в сердце зло, — озарило следом и меня.
— Любовь — это Бог. Пока человек с Богом, он живет в любви, как сын в отчем доме. А когда, как блудный сын уходит из дома, покидает отца, то попадает во мрак зла и постепенно умирает. Значит человек, животные, растения — всё живет, цветет и растет, пока он в свете Божией любви, как эти цветы.
— Знаешь, Маша, — сказал я, понизив голос, — я должен рассказать тебе о своем страхе. Может, это самое черное место в моей душе, самая глубокая злая тень.
— Давай, — улыбнулась она по-матерински нежно. — Мы с тобой сейчас обломаем сухие ветки, расчистим это место от мертвых листьев — и впустим туда солнечный свет.
— Мне кажется, с тобой у меня это получится.
— Мне тоже… Давай, рассказывай.
— В нашем будущем обязательно настанет время, когда надо будет убирать квартиру, ходить в магазин, готовить еду, работать, лечиться, ездить в санаторий, лежать в больнице. Маша!.. Мне кажется, вся эта рутина, как болотная трясина, может поглотить в нас, всё самое светлое, интересное, что есть в душе. Мне уже приходилось видеть мертвые глаза женщин в магазине и поликлинике, злых-презлых начальников и их покорных жертв, вынужденных поневоле подчиняться. Я боюсь стать таким же… Они ходят как живые, а жизни в них уже давно нет! Возьми хотя бы нашего вечно пьяного завхоза или этих грубых толстых тёток на кухне. Они проходят мимо, а мне уже становится страшно, как на похоронах. Маша, я очень боюсь потерять то, чем живу сейчас — любовь, свет, эти ежедневные открытия, когда приоткрывается дверь тайны и оттуда вдруг блеснет чудо! Ты меня понимаешь?
— Конечно, Арсик. — Она встала передо мной и пальцами погладила мою руку у локтя. Она в упор смотрела мне в лицо, внезапно смутилась и вновь медленно пошла рядом, опустив голову. — Я и сама об этом часто думаю. Спрашивала у сестры, у мамы… Только бабушка однажды мне ответила. Она не расстроила меня, не испугала а… Подарила мне надежду.
— И что же она сказала?
— Если жить, работать, готовить-стирать-убирать — для своего эгоизма, для себя — то жизнь превращается в муку. А если ради любви к близким, ради Бога, Который нам любовь дарит, — то и самая тяжелая работа превращается в счастье. То есть опять как с цветами — они растут и расцветают только под солнцем. Человек счастлив только в любви, дарованной Богом, а стоит от света любви перейти во мрак эгоизма, где нет места Богу, — вот тут и приходит зло! Вот тут и мертвеют глаза — зеркало души.
— Машенька, — прошептал я, пораженный, — да как же это просто и ясно! Вот солнце и цветы — а вот черная тень и мертвая земля. Или мы в свете Божием — или во мраке зла! Спасибо тебе огромное! Как просто!..