— А это известный бандит по кличке Фрезер, — громко сказал Виктор. Ни за что бы не узнал в разъевшемся мордастом пузане прежнего поджарого хулигана.
— Простите, гражданин начальник, — криво усмехнулся тот, сверкнув белоснежными зубами, — отныне, законопослушный гражданин и аккуратный налогоплательщик.
— Ты это теще своей рассказывай, — тихо сказал Макарыч. — А с доходов от сбыта наркоты и торговли оружием ты тоже налоги аккуратно платишь?
— А вот это еще нужно доказать, а не пойман — не вор.
— Не волнуйся, доказательства есть и в любой момент они могут лечь на стол прокурора, — сказал Виктор. — Ты не зарывайся, дорогой, пока вы друг друга уничтожаете, ты еще побегаешь по земле, но стоит тебе хоть пальцем тронуть мирного гражданина, тебя сотрут, как ошибку в диктанте. Запомнил?
— А кто стирать будет? — ухмыльнулся Фрезер. — Насколько мне известно, вы изволите покинуть милую родину?
— Насчет этого не волнуйся. Я тебя откуда угодно и где угодно достану.
— Это что, на этом драндулете? — показал он пальцем на «волгу». — Да мой «мерседес» от него, как гончая от хромого пса, в два прыжка ускачет. Что-то после развала Союза вас не очень-то хорошо обеспечивают.
— Ошибаешься. Во-первых, «мерседес» не он, а она — эта марка названа в честь дочери одного из основателей фирмы. Во-вторых, наша «волжанка» для того и предназначена, чтобы за иномарками гоняться. А в-третьих, догонит тебя не автомашина, а скорей всего пуля снайпера или крошечный заряд пластида. Ты, кстати, давно проверял днище своей «немецкой девчушки»? Может, там уже установлен заряд размером со спичечный коробок? — Фрезер присел и пытался заглянуть под капот своего внедорожника. — Ладно, после проверишь, а сейчас пошел вон отсюда. Надеюсь, ты меня услышал.
Фрезер встал с колен, сел в автомобиль и спешно покинул территорию.
— Макарыч, ты меня понял? Насчет Фрезера и его шайки… Чуть что, малейший шаг в сторону криминала — даю тебе полный карт-бланш. Сотри его в порошок.
— Это без проблем. Сделаю, — кивнул ничем не примечательный человек в сером костюме.
— Ну вот и всё, — сказал Виктор. — Прости, Арсений, и прощай. И ни о чем не волнуйся. Все будет хорошо. Как надо.
— Прощай, — отозвался я и поднялся со скамьи. Мне очень хотелось спать.
Впрочем, отоспаться мне так и не дали. Стоило рухнуть в постель и закрыть глаза, как по ощущениям через минуту, а по циферблату будильника — спустя два часа, позвонила Маша и попросила съездить с ними в аэропорт: «а то и попрощаться по-человечески нам с тобой не дали!».
По дороге в аэропорт мы разговаривали полушепотом, Виктор давал наставления заместителю, мы с Машей перекидывались ничего не значащими фразами. Макарыч слушал, кивал, крутил головой и успокаивал нас: ничего, мы успеваем. А машина стремительно летела по гладкому шоссе меж полей и перелесков, а сизые облака и яркое солнце сопровождали нас по синему небу. В здании аэропорта нас встретила толпа людей, отлетающих, провожающих, обслуживающих, проверяющих. Пахло керосином, кожей, копченой колбасой и потом; стоял протяжный гул, отовсюду доносились обрывки разговоров, непрестанно что-то передавали по громкой связи, туда-сюда сновали носильщики и люди с сумками-чемоданами. Следом за нами в очереди на таможню стояла в обнимку молодая парочка, они горячо перешептывались, девушка иногда жалобно всхлипывала, у меня на душе возникло смятение, смешанное со страхом и ноющей печалью.
Наконец, мы оказались почти у самого окошка с суровым таможенником за стеклом. Настала пора прощаться.
— Ну, Арсений, надеюсь ты скоро к нам прилетишь. Как только устроимся, вышлем тебе вызов с билетами. Так что прощаемся ненадолго. — Виктор обнял меня, пожал руку и повернулся к заместителю.
— Счастливого пути, Маша, — только и сказал я на прощанье, с трудом выдавив улыбку.
— Прости, Арсюша, если что, — сказал Маша, грустно улыбаясь, — приезжай к нам побыстрей. Хорошо?
— Конечно, конечно, — закивал я головой. — И ты меня прости…
…И вдруг спертый воздух наполнился звуками с детства знакомой песни. Мы узнали «Ave Maria» Робертино Лоретти — и переглянулись! Сразу будто посвежело, из глубины памяти поднялись воспоминания детства… И тут Маша вскрикнула и бросилась мне на шею, крепко обняла и заплакала. Её лицо исказила гримаса боли, проступило то выражение беспомощности, которое мне уже довелось видеть в детстве — я тогда признался ей, что мы в любой день можем переехать в другой город. Как и тогда, совсем девчонкой, она разрыдалась и со всхлипами, размазывая слезы по искаженному болью лицу, запричитала.