Мне показалось, будто нас подняло высоко в небо, в самую гущу грозовой тучи. Вокруг воздух содрогался от грома, метались молнии, нас накрыло водопадом, град исколол кожу и одежду до трещин — и сквозь грозовое безумие высоким чистым голосом итальянский мальчик признавался в любви Божией Матери, а меня наполнял острой болью плач испуганной девочки, которая вцепилась в меня в поисках защиты и утешения.
— Арсюшенька, миленький, как же так! Ты понимаешь, мы же с тобой больше никогда, никогда не увидимся! Понимаешь — никогда! Я же умру без тебя! Я умру!.. Без тебя!..
— Ну, что ты, Машутка, не надо, не плачь, — шептал я обескураженный этим внезапным приступом страха. — Может всё еще обойдется. Нет, нет, ты что!.. Мы с тобой никогда не расстанемся. Мы с тобой всегда будем вместе.
— Я умру, я умру без тебя, — повторяла она, как безумная.
И эта обида на лице, и эта беспомощность, и побелевшие пальцы, вцепившиеся в меня, и ручейки слёз по щекам, и огромные влажные глаза на красном лице — сколько же там было бездонного горя, острой боли… Что я мог сказать в утешение? Только одно…
— Маша, мы ничего не можем. Мы же такие немощные. Что у нас есть? Только молитва! Давай молить Пресвятую Деву Марию, чтобы она нас никогда не разлучила.
— О-о-о, Арсюша, я обещаю молиться!.. — Девочка с такой надеждой ухватилась за мои слова, как утопающий за проплывающее мимо бревно. — Я так буду молиться, как!.. Пусть я сгорю в этой молитве как свеча! — Она подняла на меня огромные глаза и громким шепотом умоляюще произнесла: — Только не бросай меня…
Песня стихла также внезапно. Я оглянулся, люди по-прежнему обменивались дежурными прощальными фразами, по громкой связи диктор неясного пола гнусавил о прибытии рейса. Виктор по-прежнему давал наставления коллеге. А Маша спокойно стряхивала пылинки с моего лацкана, ласково и грустно глядела на меня, словно запоминая каждую мелочь и тихонько говорила:
— Как только устроюсь, все разузнаю, я тебя туда вытащу, ты прилетишь, я тебя встречу, покажу город, съездим на океан, потом…
— Ну всё, друзья, — сказал Виктор, — нам пора. — Протянул документы в окошко таможенника, Маша взмахнула рукой и тоже отвернулась.
Мы с Макарычем стали продвигаться к выходу. А я все никак не мог понять, что же это было. И было ли вообще…
Ещё одна бабушка
Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете;
стучите, и отворят вам;
ибо всякий просящий получает,
и ищущий находит, и стучащему отворят.
(Евангелие от Матфея, 7:7–8)
— Что, брат Арсений, тебя можно поздравить с повышением! — воскликнул Юра с порога. — Говорят, ты теперь на заводе главный.
— Пока не знаю, — пожал я плечами. — Скорей всего, пока всё останется по-прежнему. Посмотрим.
— Ладно, собирайся!
— Куда?
— Ты что забыл, нас Борис в гости пригласил. Там бабушка помирает, проститься хочет.
— Кстати, что за бабушка? — почесал я затылок. — Помнится, она приходится ему какой-то дальней родственницей?
— Одевайся, всё объясню по дороге.
Я побрел в спальню переодеться. Не успел облачиться в строгий костюм и повязать галстук, как ожила входная дверь, напомнив о себе коротким, робким звонком. Я выглянул в прихожую. Юра открыл дверь, и на пороге появилась Надя Невойса с чемоданом и дорожной сумкой в руках.
— Мне Маша велела прибыть сюда с вещами. — Она извлекла из кармана куртки бумажку и прочла: — …По вопросу совместного проживания. Можно?
— Нет, ну это уже слишком!.. — возмутился Юра. — Чтобы еще одна женщина… И чтобы к Борису на плаху!..
— А я как Арсений Станиславович, — испуганно пропищала Надя, опустив голову.
— А он не против, — сказал я, радуясь перемене в обстановке. — Проходи в ту комнату, — показал я на дверь маминой спальни, — устраивайся. А мы с Юрой часа на два отойдем. Так что обживайся, Надюш.
— Ты с ума сошел! — прошипел Юра, когда мы вышли из дома. — Зачем тебе эта Надя, пыльным мешком прибитая?
— Э-э-э, спокойствие, только спокойствие, — сказал я, тщательно скрывая собственное волнение. — Во-первых, это Маша так решила, а я ей доверяю. Во-вторых, Надю я знаю с детства, и за указанный период она проявила себя только с положительной стороны. А в-третьих, приятно, знаешь ли, когда о тебе кто-то заботится.
— Смотри, конечно, — протянул задумчиво Юра. — Но я бы сначала присмотрелся к ней. Эти женщины… никогда не знаешь, чего от них ожидать. Они сами себе не хозяйки.