— Ладно, разберусь, — отрезал я. — Ты про бабушку расскажи, что сам знаешь.
— Ну да, конечно, про бабушку, — пробубнил тот, почесывая сократовский лоб. — Значит так. У нашего с тобой отца был собственный персональный отец, то есть наш дедушка. Отец всю жизнь скрывал свое происхождение, потому что дед был царским гвардейцем, а потом репрессированным кулаком. А еще наш отец с самого детства молчал о том, что он приблудный сын. Дедушка его хоть и принял и записал в метрику сыном, но к нему никогда не относился, как к другим своим детям.
— Это всё я знаю. Отец перед смертью покаялся и рассказал. А кто же эта бабушка?
— А она приходится родной сестрой нашему деду. Отец ее тоже сторонился, потому что она знала всю подноготную семьи. Как-то давно — ты был еще маленьким — отец привел меня в гости к Борису. Он тогда выбил для Бориса, его мамы и бабушки отдельную квартиру, а то ведь жили в коммуналке. Помнится, бабушка Матрена посадила меня смотреть фотографии. А я нашел фото усатого великана в гвардейской форме, и спросил бабушку: кто это? Она сказала: это твой дед. Я спросил, а что за форма на нем такая? Она сказала: это форма царского гвардейца. Отец был уже «тёпленьким», но тут налетел как коршун, выхватил у меня альбом и забросил на шкаф, а бабушке строго-настрого запретил что-либо рассказывать о дедушке. Он отвел её в сторону и жутким шепотом сказал, что за такую родословную его могут лишить всего — работы, квартир, партбилета, свободы… И пойдем вместе по России с котомкой ходить и милостыню просить, — сказал напоследок. Больше я у Бориса никогда дома не был и бабушку не видел. Она стала для нас как бы вне закона. Вот такие скелеты в нашем домашнем шкафу, Арсюш.
— А ты представляешь, Юра, каково мне-то было узнать, что девушка, которую я с детства любил, — моя родственница, двоюродная сестра! А бабушка Дуся, которую я видел чуть ли не каждый день, — моя родная бабушка! Ты понимаешь, мы ведь с Машей как по лезвию бритвы ходили, благодаря этим красным конспираторам. Мы ведь были молодыми юношей и девушкой. Знаешь, могло бы и до греха дойти. О, ужас!..
— А что, разве не дошло? — ехидно поинтересовался Юра.
— Да ты что! — Меня аж передернуло. — Нет, слава Богу! Нас Господь как-то оградил от этого. А то бы… Срам и позор на всю жизнь. Я ведь до сих пор Машу люблю, как никого и никогда. …Теперь, конечно, как сестру и только.
— Ага, ты это внуку будущему расскажи, — улыбнулся Юра. — Посмотрел бы ты на вас с Маней со стороны. Ну, вылитые Ромео и Джульетта. Как только Витька вас не репрессирует!
— Ох, и остолоп же ты! — рявкнул я в сердцах. — Прости…
— Ладно, пришли. Давай, соберись. Надо соблюсти уважение и такт.
— Ты это мне или себе говоришь?
— Обоим!
Звонили мы с Юрой минут пять. Дверь никто не открывал. Мы возмущались и снова звонили, пока я наудачу не толкнул дверь, и она не распахнулась сама собой. Это в психиатрии называется, кажется, «ломиться в открытую дверь». Вошли, переобулись в заботливо приготовленные шлепанцы, огляделись. Юра проворчал: «пижон недобитый» — видимо адресуя характеристику Борису, и хлопнул себя ладонью по губам. Бабушка сидела в своей комнатке на кровати перед иконами и отстраненно молилась, тихонько подвывая. Средний братец в изысканно-мятом белом костюме стоял на балконе и кричал в трубку телефона, вероятно, чтобы услышал весь двор: «И почем у вас в Лос-Анджелесе поужинать в ресторане? Так недорого? Ах, это в эконом-классе. А в приличном заведении? Ничего себе! А покерные столы там есть? Найдешь? Хорошо! Ладно, прости. Ко мне тут бизнес-партнеры пришли на переговоры. Созвонимся!»
— Простите, бывший сосед снизу, — Борис показал пальцем в пол, — очень умилительно ностальгирует и зовет в гости. В Лос-Анджелес. Арсений, поедем?
— Ты что, правда поедешь? — спросил Юра.
— Почему нет? Можно.
— А бюджет выдержит?
— Да у меня никогда особых трудностей на финансовом фронте не было.
— Всё мошенничаешь, картежник?
— У нас в семье у каждого свои пристрастия: у Юры — барак, у Арсения — Маша, у меня, скажем так, налогообложение нетрудовых доходов. Или если хотите, экспроприация экспроприаторов, как говаривали наши отцы-коммунисты. Ладно, давайте к столу. Бабушка велела накрыть в столовой.
В просторной кухне-столовой на самом деле красовался праздничный стол. Тут имелись парящая горячим супница и казанок для плова, в салатниках — солёные грибы, огурчики, капусточка; на тарелках — колбаска, сало, сыр; на широком блюде переливалась лимонно-оливковой росой свежая зелень; в хрустальных графинах — водка, коньяк и вина. Пока мы рассматривали гастрономическое великолепие, Борис под руку по коридору вёл древнюю старушку в платочке на голове, одетую в черное платье в горошек, длиной до пола, в толстенных очках на крючковатом носу в желтых старческих прожилках. Бабушка с нами поздоровалась, рассматривая каждого в упор, подрагивая щекой, и жестом пригласила сесть. Сама шепотом стоя прочла «Отче наш», перекрестила еду и, опираясь на руку внука, села на резной старинный стул, явно из антикварного салона.