Монах говорил очень тихо, видимо устал, но каждое слово капало в сердце юноши каплей горячего воска, всё более и более расплавляя камень и воспламеняя свет. Монах посмотрел на лицо Тимофея и сам едва заметно улыбнулся, прошептав себе под нос: «Надо же, шестьсот лет наблюдаю это преображение и каждый раз радуюсь как малое дитя».
— Тимош, сынок, ты видел в какой славе пребывает твой отец…
— …Да, это так красиво! У него роскошный дворец, будто из золота и бриллиантов!
— Но ты видел, как страдают те несчастные, которые возомнили, будто могут за Господа Бога решать судьбу человека. Ты видел, как они мучаются…
— Так им, шакалам, и надо!.. — воскликнул юноша.
— Да простит тебе Господь эти слова, — грустно произнес монах. — Сердцу Божьего человека жаль всех, всякую тварь, животинку и травинку, а уж тем более человека, даже если он был твоим врагом. Ведь эти несчастные сильно страдают. Они тоже ведь жертвы, как и ты был… Господь тоже молился Богу Отцу о прощении тех, кто Его казнил, и нам завещал так делать. Давай поблагодарим Господа за твое спасение и помолимся о прощении этих несчастных людей.
И они оба, преодолевая усталость и обычное человеческое отвращение к убийцам, — бывший великий завоеватель мира Тамерлан и бывший его поклонник Тамерлан-младший — стали молиться о прощении заблудших. Стар и млад — просили пощады тем, кто сам был беспощадным, и на душе у них с каждым словом становилось чище и светлей.
На край света
Девушка от общества вдали
Проживала на краю земли.
(«Выдумка» Михаил Светлов, 1929)
— …Ну вот, брат, а ты хотел сегодня умереть, — сказал отец Иоанн, когда закончил своё чудесное повествование. — Да у тебя дел еще на две жизни хватит.
— Надеюсь, отец Иоанн, вы не хотите сказать, что мне как вам, предстоит жить шестьсот лет?
— Нет, нет, — помотал он головой. — Такого я и врагу не пожелаю. Но тебе жить еще и жить, да не тужить. Сейчас с востока к нам приближается человек. Ты его не осуждай, он воин, а воинам приходится поступать не всегда красиво. Кровь она, знаешь ли, никого не красит. Но через него Господь вершит Свою волю, которой мы должны подчиняться. Ты пойдешь с ним. Он вернет тебя на твою дорогу. Ничего не бойся. Думаю, скоро ты познакомишься с одним очень хорошим человеком, которого ты называешь «мой мальчик». Бог да благословит тебя, брат Арсений.
— Арсений Станиславович, прошу вас пройти со мной в машину.
Не оглянувшись на говорящего, я уже знал, кто это. Но это было выше моих сил — оторваться от монаха и пойти с Макарычем в его «волжанку». Отец Иоанн хлопнул меня по плечу и сказал: «Иди! Так надо…» Я глубоко вздохнул и подчинился.
В машине Макарыч сказал:
— Арсений Станиславович, Виктор очень настоятельно просит вас приехать к нему. В связи с завершением операции, он переходит на нелегальное положение.
— Хорошо, я сегодня же вылечу. Только самостоятельно, один, хорошо?
— Ладно.
— Как мой брат Юра?
— Мы всё с ним решили. Он даже погасил… хм… задолженность заводу.
— Это каким образом?
— Я нашел человека, который купил его камни… простите, ваши камни… за бесценок, реквизировал и продал их нашему проверенному ювелиру, и таким образом погасил долг Юрия Станиславовича. Там еще кое-что осталось — так мы перевели на ваш счет. Юра стал начальником ЖЭКа в поселке «Ностальгия», более известном под названием «бараки». Тот заказ выполнили, получили новый. Так что у нас все нормально.
— Спасибо тебе, Макарыч.
— Арсений Станиславович, насчет Маши…
— Пожалуйста, ни слова! — взбрыкнул я. Не хватало еще с ним обсуждать любовь моей жизни. Этот человек меня по-прежнему раздражал.
— Хорошо… — Он покорно опустил голову, как верный пес, получивший от хозяина удар плетью. Ну и выдержка у служивого! — Позвольте я посажу вас в самолет?
— Хорошо. Только в Буэнос с… этим самым… Айресом я сам полечу.
— Вот билеты, документы, адреса и телефоны. — Алексей Макарович протянул мне конверт.
— …Явки, пароли, валюта, секретные коды… — съязвил я напоследок.
— Пожалуйста, поторопитесь, у них там прорыв, всё очень серьезно.
— Хорошо. Я все понимаю. Едем!
Из Костромы первым же рейсом я вылетел в Москву. Разумеется, о том, чтобы заехать домой, не было и речи. В чём и с чем был — так и полетел из Шереметьево в Париж. Пару часов побродил по стеклянным трубам аэропорта Шарля де Голля, пытаясь хоть краем глаза увидеть Париж, но до самого горизонта тянулись зелено-бурые поля, растворяясь в сизой дымке горизонта. В баре, где пил кофе, глянул на себя в зеркало — нечто потрепанное и заросшее как «хиппи волосатая», в одном из магазинчиков переоделся в приличный дорожный костюм, в парикмахерской побрился-постригся и стал похожим на подвижника последних времен, то есть, внешне ничем не отличался от окружающих.