Прошло четыре дня с той телефонной ссоры. Арбатов так больше и не звонил. «Что ж, ну и молчи», – сказала себе девушка, садясь в автобус. Она ехала в Глушиху, и мысли о предстоящем разговоре с матерью вытеснили все остальные переживания.
Неожиданное появление дочери насторожило Марию Федоровну. Обычно Лена заранее предупреждала о своем визите. Даже если не могла дозвониться на мобильник из-за отсутствия связи, которая была лишь за пределами родной деревни. Лена звонила в медпункт фельдшеру и просила сообщить матери о своем приезде. «Наверное, Клавке было лень добежать до меня», – подумала женщина. Но почему-то эта мысль не успокоила. Наоборот – Мария Федоровна почувствовала щемящую душу тревогу, похожую на ту, что охватила ее перед родами дочери.
– Леночка, ты решила сделать мне сюрприз? Я и не ждала тебя совсем. Почему не позвонила? Я бы что-нибудь вкусненького приготовила, – заметно волнуясь, бормотала женщина.
– Привет, мам, – перебила ее Лена. Оставив большую сумку у порога, она прошла в дом.
– Здравствуй, доченька, – Мария Федоровна проследовала за ней.
– Я взяла отпуск. Поживу немного с тобой. Давно не была в Глушихе летом. Слушай, а как здесь красиво, воздух свежий, тишина. Благодать, да и только.
Хоть дочь и казалась безмятежной, женщина почувствовала, как она вся напряжена.
– Вот и правильно. Сколько можно работать. Отдохни, позагорай. Наберись сил. Посмотри, ты такая бледненькая.
– Мам, – вдруг начала девушка и сделала паузу. За эти секунды молчания по телу Марии Федоровны прошел холодок. – Мам, мне нужно с тобой поговорить, – продолжила Лена.
Она сама не ожидала, что вот так вот сразу начнет с главного. Но лучше так, без вступлений и сомнений.
– Я слушаю тебя, – произнесла мать, глядя в глаза дочери.
А они, эти глаза, смотрели прямо в душу, и от этого взгляда, какого-то другого, повзрослевшего что ли, никуда было не деться.
– Давай присядем, – Лена видела, как испугалась Мария Федоровна. Она уже пожалела о том, что начала разговор вот так, с налета. Но отступать уже было поздно. – Давай присядем, – повторила она и, взяв мать под руку, подвела ее к дивану. – Мам, у меня есть сестра. Ты знала об этом?
– Да, – выдавила из себя женщина. – Прости… – она не знала, что говорить дальше и замолчала.
– Я ни в чем тебя не обвиняю, мам. Ты мне расскажи все, я должна знать. Мы должны ее найти, понимаешь? Мы должны узнать друг о друге и жить дальше одной семьей.
– Хорошо, я расскажу тебе все, – Мария Федоровна попросила воды и, сделав несколько глотков начала свою исповедь.
Семья Тимошкиных жила в Пышме. Дед Лены, Анатолий Вячеславович, бросил Марию Федоровну, когда их дочке Наташе исполнился годик. Он по-тихому собрал вещи, пока жена с дочерью лежала в больнице, и ушел, оставив записку с парой банальных фраз о прощении. Официальный развод так и не состоялся. Спустя год Тимошкина получила известие о том, что Анатолий был убит в пьяной драке. Его сожительница переложила все проблемы, связанные с похоронами, на плечи законной супруги. Мария Федоровна нашла в себе силы пережить этот двойной удар судьбы. О втором замужестве она даже и не думала. «Мне никто не нужен. У меня есть дочь, и нам с ней хорошо», – говорила женщина подругам, когда те пытались устроить ее личную жизнь. Прошли годы. Наташа выросла. Все чаще и чаще после занятий в колледже девушка стала оставаться у приятельниц в Екатеринбурге. О ее беременности Мария Федоровна узнала, когда дочь вдруг перестала ездить на учебу. Наташа неделю просидела дома, почти не покидая своей комнаты. На вопрос: «Что случилось»? Был один ответ: «Ничего. Не трогай меня! Могу я просто побыть дома и отдохнуть»? Это «просто» через несколько дней стало проявлять все признаки беременности. Мария Федоровна все поняла.
– Что ж, будешь рожать, – сказала она в конце долгого разговора с дочерью. – Все будет хорошо. Воспитаем, вырастим, – повторяла женщина.
Она не мучила Наташу расспросами об отце ребенка. Если тот не появляется, значит – ему безразлично. Зачем лишний раз травмировать беременную дочь, – решила она. Насильно заставлять жениться или хотя бы признать отцовство женщина не собиралась. Она хотела уберечь дочь от унижений, от той грязи, которая может политься на нее при попытке привлечь к ответственности скрывающегося папашу.