Мой девятый день рождения, встреченный вместе с отцом, стал днем, которой вновь вернул меня в себя почти полностью. В этот день я вновь начала рисовать. Так, как умела моя душа, и как научила меня когда-то давно моя мама, а до нее бабушка. Легкие, неосязаемые штрихи и яркие линии. Живой рисунок и оживающие движения. Первая картина, вышедшая из-под моей руки получилась на удивление романтичной, чего я не ожидала от своей души сейчас. Цветущий, заброшенный сад и старая скамейка, спрятанная в самой его глубине. Ее от посторонних глаз на половину прикрывала плакучая ива, склонив к ней голову. На ветвях дерева сидели райские птицы, названия которых я не знала. Старая дорожка поросла травой, а каменные плиты, из которых она была выложена, в нескольких местах поломались. Но самой главной частью картины стали те, кто сидел на старой скамейке. Лица их были не различимы из-за ивы, но в силуэтах угадывались мужчина и женщина. Она склонила голову на его плечо, а он приобнял ее. Всматриваясь в собственную картину, эта пара казалась мне знакомой, но я все никак не могла понять, кто же они, потому что не имела возможности увидеть их лица. Долго пыталась это сделать, да все никак не выходило. И я вновь, как когда-то раньше, удивлялась тому, что собственные картины мне самой незнакомы.
А еще в этот день мне снова приснился сон…
Небольшая уютная комната освещалась лишь огнем в камине, а потому в ней царил мягкий полумрак. Здесь было два больших мягких кресла, в которых было здорово сидеть перед камином, смотря на пламя. Они стояли от огня на таком расстояние, чтобы можно было положить на деревянный пол шкуру какого-то зверя, от шерсти которого пахло пряными осенними листьями и самой осенью. На стенах висели картины, в данный момент почти полностью скрытые темнотой, разве что одна, висящая над камином, была озарена светом. На ней яркими, но в то же время спокойными и приятными красками было изображено край поля золотых колосьев, упирающийся в осенний, на половину опустевший, лес. В небе из-за пелены темных облаков едва-едва пробивались прощальные лучи солнца. Казалось, что очутившись в этой комнате, ты попадаешь в осень, потому что от всего здесь веяло ею. Мягкой, нежной, немного грустной, но романтичной. Той осенью, которая называется порой Предзимних Сказок.
На шкуре перед камином сидели двое. Женшина, лет двадцати пяти на вид, но в серых глазах легко можно было увидеть годы. У нее были белоснежные волосы, которые прямыми прядями спадали по спине на пол. Она смотрела на девушку, которая устроила голову у нее на коленях, а рукой гладила черные, слегка вьющиеся волосы. На вид обладательнице черных волос можно было дать столько же, сколько и той, кто очень удачно использовалась сейчас в качестве подушки, вот только в темных глазах все еще блуждала молодость и почти детство. Совсем еще маленькая, по меркам общества, в котором она выросла. Девушка казалась полной противоположностью беловолосой женщины, разве что цвет кожи у них был почти одинаков. Они обе молчали, словно им и не нужны были слова, а лишь этот миг, когда одна из них могла смотреть на вторую, слегка улыбаясь материнской улыбкой, а вторая смотреть на пламя, танцующее на поленьях. Словно это был их мирок, в котором чтобы понимать не нужно было говорить. А тишина нарушалась лишь потрескиванием в камине.
— Мама, расскажи что-нибудь, — тихо попросила девушка, спустя некоторое время. Именно сейчас ей стало важно услышать родной голос, будто нужно было проверить, правда ли он еще здесь. Словно хотелось поверить, что это не сон.
— Что тебе рассказать, родная? — так же тихо спросила в ответ женщина мягким, успокаивающим голосом, посмотрев на свою дочь и по прежнему слегка улыбаясь легкой и немного грустной, но светлой улыбкой.