— Сестрах Келлион, — прошептала я, чувствуя почему-то неизъяснимую радость от того, что Омма сама догадалась об этом.
— Ясно, — сказала женщина, не задав мне больше ни одного вопроса. — И как ты собираешься поступить?
Я ответила, что хотела бы сначала послушать план, который Омма придумала накануне. Подруга наклонилась ко мне и, делая вид, что поправляет мне цветы в волосах, еле слышно заговорила в самое ухо:
— Через неделю нас повезут на торги, — еле слышно говорила Омма. — Повезут в телеге, под присмотром одного-двух человек. Если ты остановишь надсмотрщиков и возницу, то я и со связанными руками смогу увести повозку. Или, еще лучше, пересядем на лошадей. Ты умеешь ездить верхом? Да это и не важно, вдвоем бы справились.
Я думала иначе: просто угнать повозку, сбросить возницу с козел, но с твоей помощью это будет гораздо легче.
Я покачала головой.
— И куда мы денемся? Две рабыни верхом на лошадях или, еще лучше, целая телега перепуганных женщин… Неужели в Цесиле стража не остановит беглых рабынь? Я не всесильна, Омма.
— Ну, снова я им живой не дамся, — мрачно сказала Омма и хищно усмехнулась.
— Я не хочу умирать, — решительно мотнула я головой. — И не хочу, чтобы ты погибла. Надо действовать тихо. Ночью у дверей спальни караулит только один надсмотрщик. Я мгновенно уложу его взглядом, он не успеет позвать на помощь. Мы незаметно выскользнем из дома и сумеем спрятаться. И скоро отыщем моих друзей — они придумают, как нас защитить.
— А где ты думаешь их искать? — спросила Омма.
Я замолчала. Действительно, я не задумывалась, как найти Рейдана и Готто в чужом городе. Я понятия не имела, где они находятся.
— Понятно, — прервала мое молчание Омма. — Где они, ты не знаешь. Снестись с твоими друзьями нам не удастся. Не знаю уж, как они уговорили ту несчастную рабыню передать тебе записку, но после того, что с ней сделали, никто больше на подобное не осмелится. Да и твои друзья вряд ли знают сейчас, как тебе помочь, иначе написали бы свой план. Значит, надо полагаться в первую очередь на себя. Но как ты думаешь, если они не дадут о себе знать раньше, где они будут искать тебя?
— На торгах! — воскликнула я.
— Тише, тише. А твои друзья богаты? — поинтересовалась Омма.
Я замялась.
— Ну… Как сказать. У нас были деньги, потому что мы собирались в далекий путь, и Рейдан нарочно охотился на продажу. И шкур он продал, в деньгах Лесовии, на двести, нет, даже двести пятьдесят лаков.
— То есть двенадцать петелей. — Омма быстро перевела в уме на цесильские деньги. — Это очень мало. То есть, я хочу сказать, этого достаточно, чтобы пару месяцев хорошо есть и мягко спать — где-нибудь на окраинах Лесовии и даже у нас в Лехе или Ромесе. Но Цесиль — дорогой город. И рабыни стоят дорого. Вряд ли твои друзья смогут выкупить тебя.
— Неужели я так дорого стою? — с удивлением спросила я.
Омма оценивающе посмотрела на меня.
— У тебя белая кожа и яркий румянец, ты совсем юная, но тело твое совершенно… Ты настоящая драгоценность, Шайса. Итака захочет за тебя не меньше пятидесяти петелей.
— А ты?
— Я — другое дело. Я не девственница, и потому стою дешевле. Но многие называли меня красивой, хотя ничего, кроме горя и унижения эта красота мне не принесла; поэтому за меня тоже попросят петелей двадцать.
— А может быть, нам стоит набраться терпения, дождаться торгов, и бежать уже от новых хозяев? Наверняка, там не будет такого надзора над нами.
Омма посмотрела на меня как на сумасшедшую.
— Ты в Цесиле, девочка, да сохранят тебя святые! Это тебе не Большой Базар. Здесь нет почтенных людей, которые хотят приобрести себе в дом красивую служанку или даже наложницу. Лучшее, что может тебя ожидать, — быть проданной на Ачурру, к пиратам. Они осатанели без женщин и порой готовы выложить целое состояние ради забавы. Даже если ты умеешь ходить по воде, вряд ли ты пожелаешь чего-нибудь, кроме смерти, после того, что они с тобой сделают.
— Но откуда ты знаешь?
— Меня удивляет, что ты, такая умная, этого не знаешь, — раздраженно сказала Омма. — Тем более твой друг рассказывал тебе о своих приключениях. Когда он говорил о ковриках из человеческой кожи, он не преувеличивал. Говорят, Цесиль — любимый город злых бесов. Их темные души радуются, когда здесь творятся непотребства. Обитатели этого города — воры, картежники и продажные женщины, но и они здесь не живут, а приезжают тратить на развлечения свои грязные деньги. Так что твоим друзьям здесь тоже грозит опасность. А потому тебе нужно уходить как можно скорее. Сегодня ночью. Почему нет?
— Что значит мне, Омма? А ты?
— Вдвоем нам не убежать, — покачала головой молодая женщина. — Ничего, я попробую все-таки убежать по дороге на торг. На худой конец, меня убьют, но это не самое страшное, что может случиться с человеком. Горечь, с которой она произнесла эти слова, в который раз заставила меня подумать, что еще до Цесиля моя подруга пережила какое-то страшное горе. Может быть, она вдова? Может, ее муж погиб, обороняя ее от захватчиков? Но сейчас не было времени расспрашивать — прогулка вот-вот должна закончиться.
— Ты права, Омма, — согласилась я. — Одной мне убежать будет легче. Но если у меня получится, я прошу тебя ничего не предпринимать до торгов. Я обязательно разыщу Рейдана и Готто, и мы спасем тебя. Ты должна мне верить.
Я понимала, что даю своей подруге опрометчивое обещание, выполнить которое будет очень трудно, однако я точно знала, что не смогу оставить ее в беде. Я понимала, что она отказывается бежать со мной, боясь погубить меня. Надо было что-то придумать, но для этого оставалось очень мало времени: торги должны были состояться через четыре дня. Я уже решила, что попробую убежать накануне, а до этого времени попытаюсь уговорить Омму, скажу, что без нее у нас ничего не получится. Однако в очередной раз судьба вмешалась в наши планы.
Каждое утро Итака собственнолично устраивал нам осмотр. Это были самые отвратительные мгновения плена. Купец приказывал отвести нас к нему в покои, убранство которых казалось гораздо скромнее, чем наша тюрьма, и там, постоянно лопоча что-то на своем наречии, вился вокруг нас большой жирной мухой. Он проверял, достаточно ли гладко, до блеска причесаны волосы — рабыни должны были проводить гребнем по нашим волосам не менее пятисот раз утром и вечером — в порядке ли ногти, не пострадали ли наши фигуры от малоподвижного образа жизни. Сладострастное выражение его лица при виде наших тел, почти не прикрытых одеждой, шаркающий звук шагов по ковру, вкрадчивые касания рук — все это приводило меня в бешенство, особенно теперь, когда я без труда могла взглядом отбросить прочь это мерзкое существо. Но у дверей, скрестив руки на груди, стоял Асика, и даже мы с Оммой вынуждены были покоряться, ибо знали, чем грозит нам неповиновение.
Осмотр обычно длился долго, так как Итака добросовестно уделял внимание каждой девушке, поэтому ему приходилось одновременно заниматься и другими срочными делами, например, выслушивать только что доставленные письма или диктовать писцу ответ. И в тот день я нисколько не удивилась, когда в комнату заглянул слуга с взволнованным лицом и громким шепотом сообщил:
— Прибыл Чи-Гоан, посланец Хозяина побережья.
Итака переменился в лице и, шикнув, велел нам отойти к стене; Асика встал рядом, не спуская с нас глаз. И тут же, бесцеремонно отодвинув в сторону слугу, в двери показался великолепный вельможа, чье долгополое, расшитое серебром черное одеяние явно было сшито знаменитыми портными Лю-Штана. Остроконечная бородка делала еще более узким смуглое лицо с высокими, словно нарисованными бровями.
Слегка, высокомерно поклонившись, Чи-Гоан протянул купцу свиток, оплетенный посеребренной бечевкой, на которой висело множество печатей, и сказал:
— Мой повелитель, милостивый и всемогущий Хозяин побережья, шлет тебе свое благоволение, славный Итака, и надеется, что ты достойно оплатишь безопасность собственных кораблей, ждущих отправления в гавани Лю-Штана.