— Вот сюда, залезай! Да смотри же под ноги! — тянула меня за руку Пекка. Сама она ловко пробралась сквозь толпу к колонне, внизу которой оказалась невысокая уступочка. Со словами «Нет уж, нет уж, подвиньтесь!» она отпихивала тех, кто тоже хотел забраться на возвышение. Наконец мы с ней оказались тесно прижатыми к колонне, зато дверь, откуда должна была появиться Лонвина, находилась у нас перед глазами. Внутри толпы зрителей оставался свободным полукруг, но в нетерпеливом предвкушении любимого зрелища обычное одухотворенное спокойствие изменило фолесцам, и задние ряды начали подталкивать передних. Но важные распорядители призвали всех к порядку. Впрочем, по словам Пекки, многие из пришедших в храм были приезжими.
Но вот по рядам пробежал шепот, и все затихло, даже дыхание людей стало бесшумным. Дверь распахнулась, и в середину полукруга вышла Лонвина. Знаменитая танцовщица оказалась пухлой розовощекой девицей лет двадцати, одетой в немыслимый наряд. Ярко-красная юбка пузырилась вокруг ее и без того полных бедер, оставляя открытыми голые икры и босые ступни. Верхняя часть тела оставалась обнаженной, если не считать двух лоскутков ткани, прикрывающих грудь.
— Она баснословно богата, — прошептала мне прямо в ухо Пекка. — На окраине у нее свой дом. Она и родителей туда переселила, чтобы не срамили ее и не копались в земле.
— А что, ее родители крестьяне? — удивилась я.
— Конечно. Здесь же как принято: если в многодетных крестьянских семьях появляется талантливый ребенок, его забирают в город — учить каким-нибудь искусствам. Мастера же семьями обычно не обзаводятся — им не до этого. Ну вот только моя Русба… Но она видит мужа пару раз в году и в таком состоянии, что детей они до сих пор не завели.
Пекка хихикнула. Тут Лонвина широко развела свои полные руки, словно желая всех нас обнять.
— Тише, тише! — пронесся шепот по залу.
Лонвина начала танец. «Неисповедимы пути любви» — так он назывался. Я с недоумением смотрела на маленькую толстую танцовщицу. С ее телом стоило бы танцевать деревенские потешные танцы, какие мы видели кое-где в деревнях Лесовии. А потом я перестала недоумевать, потому что передо мной стала разворачиваться любовная история.
В танце как будто сталкивались два образа, и обоими была Лонвина. Один — юная девушка, неискушенная в любви, но страстно мечтающая о ней. Другой — женщина много старше, для которой эта девушка была лишь воспоминанием о собственной юности. Пыл, с которым юная встречала каждую новую любовь и в каждом мужчине видела долгожданного избранника, гасился, словно пламя факела ветром, холодной рассудительностью старшей. О, как не хотела молодая знать о разочарованиях, которые выпадут на ее долю! Ей и слезы любви были сладки. Но старшая убеждала ее: «Подожди! Пройдет не так уж мало лет, и ты будешь смеяться над сегодняшними своими слезами». Как хотела юная верить, что нашла его, единственного… Но старшая твердила: «Не зарекайся! Ты и не заметишь, как эта любовь уйдет из твоего сердца, чтобы освободить место новой».
Внезапно я поняла, что смотрю историю о самой себе: словно завеса времени приоткрылась, показав мне запретное. Мне показалось, что в моем сердце поселился двойник, умудренный недоступным для меня опытом, и он попытается теперь вмешаться в мою жизнь.
Не знаю, как Лонвина достигла этого средствами танца, — я не запомнила и не смогла бы повторить ни одного ее движения. Но внезапно я поняла, что не хочу досматривать танец до конца. Оглянувшись, я увидела слезы на глазах у зрителей: юные и пожилые лица приняли вдруг одинаковое выражение, как будто сравнялись в своем опыте. Незаметно оставив всхлипывающую в кулак Пекку, я пробралась к выходу. Шагая по опустевшим коридорам, я только теперь заметила, что дворец наводнен бабочками. Наверное, их здесь считали покровительницами танца. Бабочки кружились вокруг светильников. Иногда какое-нибудь отчаянное насекомое подлетало слишком близко, и тогда обуглившиеся крылышки увлекали хрупкое тельце в огненную могилу.
Я выбежала на улицу. Оказывается, за время моих блужданий по Фолесо, наступил вечер. Звезды незнакомым рисунком усыпали иссиня-черное небо. Я вся дрожала: от вечерней прохлады и от потрясений, которые обрушил на меня Фолесо. Этот город не казался мне больше благословенным гнездом искусств: он вычерпывал до дна силы творцов и бередил души зрителей, словно питался кровью их душевных ран. Эти картины, этот танец — они взламывали мое сердце, словно грабитель — амбарный замок, врывались туда без спроса и учиняли погром.
Кутаясь в тонкий плащ, я стояла на пустой площади и понятия не имела, куда мне теперь идти. Я и не представляла, насколько устала: ноги гудели, а от голода сводило живот. А вокруг был ночной Фолесо — еще более невесомый и таинственный, чем дневной. Белоснежный мрамор колонн отливал синевой, купола загадочно лучились в звездном свете. Мне было очень одиноко, и я не знала, как же теперь найти нашу гостиницу. Внезапно в мертвенной тишине послышалось веселое цоканье копыт и скрип колес.
— Благословенной ночи, госпожа! — окликнул меня старческий, но бодрый голос. — Не нужна ли тебе помощь?
Маленькая тележка, запряженная темной мохноногой лошадкой, пересекла площадь и остановилась возле меня. В тележке на ворохе сена сидел старичок в залатанной холщовой рубахе и таких же штанах чуть ниже колена. В темноте черты его лица было трудно разглядеть, но длинные, лихо закрученные усы и остроконечная бородка придавали старичку молодецкий вид. Выслушав мои объяснения насчет гостиницы, он понятливо кивнул:
— А, это дом господина Иоломита! Садись, госпожа, мы тебя мигом отвезем.
— Так ты приехала посмотреть на госпожу Лонвину? — спросил он меня, когда я устроилась в тележке, и он, причмокнув, пустил лошадку трусцой. — Да, говорят, она мастерица танцевать. А ведь она из нашей деревни… Нас-то, крестьян, не пускают в храмы. Мы и товары свои развозим по ночам, и это правильно: разве нам место посреди этакой красоты. Ты не голодная, госпожа? Возьми, там у меня пирожки завернуты — моя старуха утром напекла.
Я с благодарностью схватила пышный пирожок с капустой, который показался мне необыкновенно вкусным.
— Так вот, я-то не видал, как Лонвина танцует. И мать с отцом ее не видели с пяти лет. Но вся деревня знает, сколько людей приходит посмотреть на Лонвину. Родители ею гордятся. А я вот считаю, ты уж не обессудь, госпожа, — я вижу, ты не местная, так ты, наверное, не рассердишься, — что моя внучка Кармила танцует не хуже.
И слава святым, что ее не взяли в храм. Зато теперь она радует всю деревню. И гроши ей тоже кидают, так что Кармила теперь в своей семье кормилица. С приданым невеста. Ты вот что, госпожа, не пожалей времени, приезжай к нам, в Шоро — это на самом морском берегу, не ошибешься. Спросишь старика Макелита — меня уж там все знают. А вот и дом господина Иоломита. Благословенной ночи, госпожа!
Глава 26. БЛАГОСЛОВЕННЫЙ ЛИК ИСКУССТВА
Голубая линялая юбка вихрем кружилась вокруг загорелых ног, на которых веселым звоном заливались многочисленные медные браслеты. Факелы, укрепленные в четырех углах деревянного настила, служащего танцовщице сценой, освещали и хорошенькое смуглое личико Кармилы, и раскрасневшиеся лица зрителей, дружными хлопками сопровождавших ее пляску.
Мы с Рейданом и Чи-Гоаном сидели на циновках, расстеленных прямо на траве, и уплетали овощное варево, которым обносила всех присутствующих старая Элинила, с гордостью поглядывающая на танцующую внучку. После гостиничной еды, оставлявшей мужчин полуголодными, мы с удовольствием набросились на простую деревенскую снедь, сдобренную сливками и маслом, а также на всевозможные пирожки, которых Элинила напекла целую гору. Висе досталась целая баранья нога, и керато, жадно урча, тоже наверстывала упущенное.
Решение посетить дом старика Макелита и посмотреть, как пляшет его знаменитая внучка, пришло к нам после того, как неделя, назначенная Готто, подошла к концу. Все это время мы умеряли свою тревогу и любопытство, ни разу не заглянув за ширму, из-за которой не доносилось ни звука — лишь сочился слабый запах курений. Мы боялись и друг с другом разговаривать на эту тему и все трое слонялись без дела по гостинице. Иногда, ближе к вечеру, мы выходили на прогулку, но после недавнего опыта Фолесо повергал меня в тоску. Я не доверяла его призрачной красоте и его обманчивым дарам. Мне хотелось покинуть это место как можно скорее — вернуться в храм, если у Готто получится, или продолжить путь в Мидон, если он потерпит неудачу. Ожидание угнетало меня. Я часто плакала и грубо отталкивала друзей, беспокоившихся за меня.