Алку он не убедил. Она продолжала его разглядывать, как посторонний предмет. Как будто видела впервые или узнать не могла.
– Что я, – огрызнулся он на этот непонятный взгляд, – не видел, кто там похоронен, что ли? Не надо мне лепить...
Помолчав и посверлив его глазами, она сказала, что Дима жил по чужому паспорту и имя у него ненастоящее. И похоронен там совсем другой человек, то есть, зовут его иначе. Имя другое. Сказав это, она надолго задумалась, а потом потребовала, что раз он, Шиза, такой умный, то пусть объяснит, каково это – быть похороненным под чужим именем.
Кирилл на это отвечал, что ничего это не значит. Потому что полно народу полегло без всяких могил, это как на войне. Что, лучше могила вообще без имени? Или просто труп на дне озера? Или «подснежник» в лесу? Все это грузилово. Пройдет пара-тройка лет, и она полюбит какого-нибудь хорошего парня. На это Алка только усмехнулась, что хорошего она уже не полюбит, потому что на плохих подсела. Кто ее из этого круга выпустит? Да и сама она никуда не рвется: лучше никогда не будет, а хуже некуда.
– Бывает и хуже, – заметил он. – Это если сдохнешь, и никто не завоет. Ни одна сволочь не зарыдает.
Алка навела на него палец, как пистолет:
– Вот ты и признался, зачем пришел.
– Зачем?
– Посмотреть, как я убиваюсь. Хочешь быть, как Дима, – с ненавистью прошептала она. – Но не будешь. Не уродился.
Шизе это надоело. Он встал, схватил ее за волосы и рывком скинул с дивана на пол. Перешагнул и уселся на ее место, а она валялась на ковре у него в ногах и не думала подниматься, только перевернулась на спину и лежала, глядя в потолок. Он понял, что ей хочется быть избитой по-настоящему, в кровь, но у него не было никакого желания ее бить. Хотя ей от этого стало бы легче.
– Хочешь, – спросила она, – трахнемся? Не боишься? А вдруг смерть заразна? Сперва я, а потом и ты.
– Выживешь, – ответил он после паузы. – Взялась за старое, значит, выживешь.
– А хочешь, убей меня. Я никому не скажу, – Алка хмыкнула.
– Тебя так и так кончат, довыступаешься.
– Но не уходи. Сегодня останься.
– Приставать будешь? – усмехнулся он. Увидел, что она улыбается, полез во внутренний карман плаща за косяком.
– Нет, – ответила Алка. – Только дансинг и флирт...
К утру она напилась, но как-то легко и нестрашно... Немного поизводила Шизу, требуя, чтобы он с ней пел, и сама повыла низким хрипловатым голосом. Один раз пришлось дать ей по шее, чтоб расслабилась. Кризис, похоже, миновал, и Шиза, исполнив товарищеский долг, почувствовал облегчение.
Утром они вместе пошли в Димин гараж, сбили замок на люке в полу, спустились в небольшой подвал и проверили содержимое. Денег, понятно, не нашли, но Алка обнаружила пачку старых писем Фараону, еще на зону, и обрадовалась им, как сокровищу. Поплелась домой, прижив их к груди, а на Шизу даже не оглянулась. Он был немного обижен, ему вспомнилось, как она назвала его злым и подлым. И, между прочим, совершенно напрасно.
Все, что с ним происходило, имело веские причины и объяснения. Причем объективные и от него не зависящие. Все ходы и линии его жизни-биографии были закруглены и совершенны, как форма яблока. И другими быть не. могли.
Что Шиза вор и взломщик, обнаружилось в семь лет. Дома была вечеринка с шампанским, и в гостиной стоял смог и гогот. Он появился в дверях с зажженной сигаретой, расчесав предварительно волосы. Все мгновенно смолкли, родственники – дяди, тетки, двоюродные сестры – сперва уставились на него, а потом накинулись всей компанией, мяли, толкали, шлепали, отняли сигарету и заплаканного выгнали прочь. Через десять минут он опять стоял в дверях с сигаретой во рту и улыбался. Они снова набросились, отняли, кричали, ругали, а когда успокоились и забыли, он появился вновь, не забыв умыть лицо и причесаться. Тогда они, прокричавшись, принялись искать сигареты. Тут-то и выяснилось, что он вскрыл письменный стол отца маникюрными ножницами. Мама Рита взглянула на него восхищенно. Ей тоже осточертели запертые столы, шкафы и шкатулки. Все, что отец, научный сотрудник Академии наук, дарил, он запирал на замок.
Дальше между отцом и сыном началось сражение. Отец менял замки, а сын их вскрывал. То, что запиралось в его ящиках: жемчужные запонки, ручка с золотым пером, стопки бумаг с печатями, скрепки, конверты, письма, пахнущие старьем – не стоило ни гроша. В материной шкатулке были блестящие серьги и кольца, но тоже не бог весть что. Среди их сокровищ не нашлось даже приличного перочинного ножика. Все, что Шиза отпирал и отмыкал лет до тринадцати, он отмыкал бескорыстно. И отец совершенно напрасно бубнил, что он кончит тюрягой. Во-первых, не кончит, а начнет. А во-вторых, нечего было каркать.