У него дергаются губы, словно он прячет усмешку.
– Конечно, Ал. Я все понял.
– То-то же. – Она выскальзывает в коридор, прикрывая за собой дверь.
– Ну, хорошо. – Согнув руки в локтях, Айзек отводит их назад, расправляя плечи, затем толкает кресло в другой конец комнаты, а сам ложится на коврик. Закрывает глаза и тянется, будто кошка, купаясь в треугольнике солнечного света, что вливается в окно. Потом замирает на несколько секунд, открывает глаза, поворачивается на бок и, облокотившись, лезет в карман за своей жестянкой.
– Угостишься? – Айзек откидывает крышку и кидает уже готовую самокрутку в рот. Ловит ее губами, затем подталкивает коробочку в мою сторону.
Я даже не задумываюсь, сто́ит ли. Беру себе папироску, прикуриваю от зажигалки, предлагаю колеблющийся огонек Айзеку. Он накрывает мою руку своей, подтягивает ее ближе; кончик его самокрутки вспыхивает оранжевым светом, и он снимает пальцы. На моей коже остается ощущение тяжести и тепла его руки.
– Спасибо.
Я делаю затяжку, роняю зажигалку обратно в жестянку, закрываю крышку и толкаю коробочку по ковру в сторону Айзека. Медленно выпуская дым, он клюет подбородком на карман своей рубашки – мол, убери сама. Я отрицательно мотаю головой.
– Ты почему на меня напал?
– Я не нападал.
– Да? А кто меня со стула сбросил? Кто к полу пришпилил?
Он дарит мне ленивый взгляд, поигрывая прилипшей к губе самокруткой.
– Как по-твоему, с чего я так поступил?
– Без понятия.
– Опять врешь.
Я отодвигаюсь подальше и откидываюсь спиной на стену. Делаю очередную затяжку. Так, снова игры затеял.
– Эмма, почему ты боишься разозлиться?
– Ничего подобного.
– Кто-то научил тебя, что собственный гнев надо подавлять. Кто?
Я медленно выдыхаю из уголка рта, пуская струйку дыма на пылинки, вяло парящие у окна, и они тут же закручиваются в бешеном танце.
– Никто меня не учил. Просто я не поддаюсь вспышкам гнева.
– А вот с этим я не согласен.
– Потому что ты меня плохо знаешь.
– Правда? Очень легко строить из себя невесть кого, если думаешь, что именно этого от тебя ждут люди. Но как только сталкиваешься с подлинной опасностью, твой характер вылезает наружу. Его-то я и видел вчера после нападения Фрэнка. В хижине я разговаривал с тобой настоящей.
Я вновь затягиваюсь.
– У нас в семье не разрешалось спорить. Все разбегались по своим комнатам и сидели там, растравляя раны. И дверями никто не хлопал. Хочешь сидеть весь вечер, надувшись? Ради бога. Только молча и тихо.
– А потом?
– А потом мы так же молча возвращались. И все делали вид, будто ничего не случилось.
– Не только братья-сестры, но и родители?
– Угу.
Я слишком многое ему рассказываю. Он скармливает мне вопросы точно тем же способом, который применил к Линне, когда заставлял ее раскрыть самые страшные тайны, это-то я вижу, – но есть во мне частичка, которая жаждет на них ответить. То ли из-за того, что мы с Дейзи уже давно не разговаривали по душам и откровенничать мне остается лишь с Ал, то ли из-за тщеславия, что Айзек выказывает интерес, желание понять меня, хотя мог бы просто махнуть рукой, и пусть мы дальше с Дейзи сами цапаемся…
– Было такое, что кто-то из вас не убегал, а отстаивал свою позицию? – спрашивает он.
– Нет, не было. В этом случае тебя попросту игнорировали. Отец отгораживался газетой, а мама… Мама замыкалась, становилась холодной, бесстрастной. Ни разговоров, ни прямого взгляда, ни нотки душевного тепла. Она тебя словно в морозилку запирала.
– И отсюда ты вынесла, что если хочешь, чтобы тебя любили, надо потакать и угождать…
– Вроде того.
Айзек большим пальцем чешет себе ключицу, задумчиво меня разглядывая.
– Ты гораздо подробнее говоришь про мать, чем про отца…
– Так ведь она нас и дрессировала. Отец вечно отмалчивался. Думаю, чтобы с ней не связываться.
– Но вам хотелось, чтобы она вас любила, гордилась вами?
– А какой ребенок этого не хочет? Уильям, Генри и Изабелла – мои братья и сестра – добивались этого своими успехами в спорте, танцах, в театральном кружке, а вот я к таким вещам была не способна. В семье имелась незаполненная ниша – для «интеллектуального вундеркинда», – ну а раз места для спортсмена, красавицы и комика были уже заняты, я попыталась ее заполнить. Изо всех сил, по-настоящему. И когда говорила тебе о своей любви к животным, я вовсе не пересказывала детские фантазии вроде конкурса на Мисс Вселенную. У меня был конкретный план: пойти учиться на ветеринара, а для этого получить минимум три пятерки по обязательным для поступления предметам. Но беременность все перечеркнула.