– Расскажите мне, как умер папа.
– В больнице умер, мы не видали как, – ответила мачеха. – В субботу лег, во вторник ему операция была, а в четверг поехала, говорят – вчера вечером не стало. Запустил, говорят, язву-то. Не запусти, еще бы пожил.
Она отрыгнула.
Галя посмотрела на сестру, на мать и опять на сестру – какая-то мысль прошла, как облако, в черных блестящих глазах, смуглое лицо порозовело, что-то шевельнулось у губ, тоже крупных и плоских, но прелестных нежной свежестью. Она потупилась – стыдится за мать, за ее равнодушие, подумала актриса и сказала ей:
– Сходим с тобой вместе на кладбище?
Стали собираться на кладбище, но пришла Елизавета Андреевна. У нас тут всегда молниеносно разносились новости. Вот уже и Елизавету Андреевну известили, что я приехала.
– Здравствуйте, Елизавета Андреевна!
– Здравствуй, здравствуй, покажись. Что это ты не очень здоровой выглядишь.
– Легкие не в порядке.
– Ну да, жизнь нездоровая, вот и легкие не в порядке.
И эта осудила?
– Ложитесь вы там бог знает когда, встаете поздно, режима нет.
– Какое поздно, Елизавета Андреевна, у нас репетиции начинаются ровно в одиннадцать, минута в минуту, поздно не встанешь…
– Что ж это, по-твоему, рано – в одиннадцать? Это уже не утро – день. В старину в двенадцать люди обедали.
Прежде тоже у нее был этот тон: мол, никто из вас не знает, что к чему, я одна знаю, слушайте меня. И старину любила упоминать для назидания и образца, хотя знала ее только по книгам и сама никогда в двенадцать не обедала, а прожила среди всяческой ломки и перемен многотрудную жизнь сельской учительницы. «Как я ее слушалась, – подумала актриса, – каждое слово ее запоминала, как дорожила ее похвалой…» Грустно было смотреть на эту худую шею, длинно торчащую из кружевного воротничка.
– В старину люди с петухами вставали, с петухами ложились, потому и были богатырями.
Актриса приняла вид несмышленыша, кругом зависимого от взрослых.
– Вы правы, Елизавета Андреевна.
– Ну да, права.
– Я иногда думаю: как мы действительно неправильно живем.
Елизавета Андреевна подобрела.
– Ну, ваш брат артист статья особая, что правда, то правда. Такие уж у вас производственные условия. В общем-то ты молодец, что сумела достигнуть своей цели. Имела цель и добилась. Каждый человек обязан иметь цель и добиваться, какие б ни были трудности.
– Елизавета Андреевна, – сказала актриса как могла почтительней и мягче, – я к вам собиралась. Так хотелось повидаться. Я так рада, что вам тоже захотелось и вы пришли.
Она достала из чемодана подарки. Елизавета Андреевна была тронута, но сказала:
– А все-таки первая твоя цель была более высокая. Быть артисткой – далеко не то, что преподавать литературу. Согласись.
И не выдержала, спросила:
– Ты замужем?
Потом стала говорить о Гале.
– У нее нет жизненной цели, меня это очень беспокоит. И, не имея цели, хочет ехать поступать в институт. И сама не знает в какой.
– А что, здесь сидеть? – спросила Галя. Голос у нее был низкий, глуховатый.
– Смотря зачем здесь сидеть. Посмотри на Соню.
– Чего мне смотреть на Соню.
– На кого же смотреть, если не на Соню? Соня поступила патриотично: окончила школу и осталась в колхозе. Соня поступила как советский человек.
– А кто в институт поступает – не советский?
– Ты мне скажи, в какой институт ты хочешь? Какая у тебя цель? А раз нет цели, работай в колхозе.
– Что ж, значит, в колхозе тем работать, у кого цели нет?.. Соня эту работу любит, а я не люблю.
– Работу надо любить всякую. Нехорошо так говорить. Получается, что ты колхоз не любишь.
– Что ж мне – говорить, что люблю, когда не люблю?
Они толкли эту воду в ступе упрямо, ни одна не хотела первой выйти из нелепого спора.
– Зато Соня – знатный человек.
– А я не хочу быть знатной.
– А чего ты хочешь?
– Я не знаю.
– Тогда слушай, что я говорю. Вот и мать не хочет, чтоб ты уезжала.
Мачеха вдруг зашевелилась.
– Да я почем знаю, – сказала она. – Хочет – пускай едет, мне что.
Красные огоньки тревожно задрожали возле ее щек.
Елизавета Андреевна поднялась с достоинством.
– Ну хорошо, – сказала она, – в конце концов впереди еще целый учебный год. Мы еще об этом поговорим.