Актриса вышла проводить ее.
– Не знаю, что с ними делать, – говорила Елизавета Андреевна, идя через двор. – Району нужны рабочие руки, и они разбегаются. Ты должна на нее повлиять, как старшая сестра.
– Я помню, – сказала актриса, – как вы горячо меня поддерживали, когда я решила ехать в Москву.
– Ну да. Ты очень была способная. И потом в те годы экономика района…
– А Галя неспособная?
– Менее способная. У нее по математике тройки.
– Как узнать заранее, Елизавета Андреевна, кто на что способен. По математике тройки, а вдруг там что-то такое вызревает… А вообще девчатам в здешних местах приходилось трудно, не знаю, как сейчас.
Елизавета Андреевна озабоченно нахмурилась:
– Да и сейчас. Кто не хочет работать в колхозе, тем у нас плохо. Санатории на зиму сокращают штат. Пансионат то же самое. В магазинах, на почте – какие у нас учреждения? – все укомплектовано, люди держатся за свою работу руками и ногами… Ходят девчонки со средним образованием неприкаянные, злые. А мы их каждый год выпускаем еще, еще…
Их догоняла Галя. Они простились.
– Ты же в школу зайдешь, посмотришь, какие у нас перемены? Мы физкультурный зал оборудовали!
– Непременно зайду, Елизавета Андреевна.
6
Те, кто после войны заселил этот край, устроили кладбище для своих мертвых высоко на склоне, обращенном к западу. Солнце, сойдя с зенита, до вечера светило на пирамидки и кресты, торжественно вознесенные над поселениями живых.
Пирамидок и крестов было не много. Мало кто здесь умер за двадцать лет. Люди переселялись сюда в большинстве здоровые, нестарые, и климат их встретил благодатный.
Давно не было дождя, трава на горе сгорела, могильные холмики были изрезаны трещинами.
Актриса упала на землю, охватила холмик руками, прильнула к нему головой. Ей казалось, что у нее разорвется сердце, и в то же время ощутила облегчение, успокоение, будто эта могила долго ждала, пока она придет, и вот дождалась.
Она лежала, без слов прося у могилы прощения, а солнце, спускаясь к закату, палило ей щеку, а земля под ней была вся горячая.
Поцеловала эту землю, поднялась, стряхнула с себя пыль и былинки. Галя стояла поодаль, покусывая сорванный стебелек. Помолчали, потом актриса сказала:
– Надо будет покрасить пирамидку.
– От солнца облупилось, – сказала Галя. – Пройдут дожди, я опять покрашу.
– Жаль, что цветы нельзя посадить.
– Весной тюльпаны цветут, – сказала Галя, – по всей горе.
– Да! – сказала актриса. – Красные! Я помню!
Она медленно пошла по тропинке, Галя рядом.
– Он был добрей и чище всех людей на свете, – сказала актриса. – Очень он мучился?
– Да нет, не очень. Только выпьет когда.
– Зачем же ему давали!
– Мама не давала. Он потихоньку пил. У соседей трешку займет и пьет.
– За это нельзя судить сурово, – сказала актриса. – Это болезнь, от нее лечат, и не все вылечиваются.
– Очень плакал, как на операцию ложился.
– Боже мой!
– Ничего, говорит, я в жизни не сделал, ничего и никому.
– Ах, неправда! Он воевал, потерял ногу…
– Ничего, говорит, не дал, кроме ноги. Смеется, а у самого слезы текут.
– Боже мой! – повторила актриса и сама облилась слезами. Остановилась и плакала долго, сморкаясь.
Опять пошли. Покрасневшими глазами она смотрела на темно-синее море, такое большое с высоты, на горы, похожие цветом на львиную шкуру, на разбросанные внизу селения, виноградники, белые здания санаториев в темных садах.
– Как я виновата! Каждый год собиралась приехать повидаться прособиралась…
– А чего вам было приезжать, – сказала Галя, – ну приехали бы, ну напился бы он при вас, какая вам радость? Правильно сделали, что не приезжали.
– Что ты. Ну, пусть напился бы. Нет, я должна, обязана была приехать! И говори мне «ты», пожалуйста, слышишь?
– Хорошо, – сказала Галя, идя рядом, покусывая стебелек.
«Какая она прямолинейная», – подумала актриса.
Какая она – вдруг увидела актриса – красивая.
Галя была гораздо выше и крупнее старшей сестры: сильные плечи, длинные ноги. Тяжеловатыми чертами напоминала свою мать, но обольстителен, если всмотреться, был румянец сквозь темно-золотую кожу, и овал лица, правильный как яйцо, и стройная круглая шея, и длинные голые темно-золотые руки. Это был тот загар, который дается не курортной путевкой, а постоянной, без отлучек, жизнью под здешним солнцем; та сила, что не достигается гимнастикой, а получена от рождения. Черные ее глаза думали, дышали, поглощали.