В комнате стало сразу весело и шумно, и только Шура сидела грустная.
«Как же так? — думала она. — Я — начальник штаба и даже не сообразила, что Жене надо помочь. А Лида вот догадалась. Она еще вчера в саду говорила: Женя что-то задумала, неспроста она девочек сторонится… И ведь Тамара Петровна меня предупреждала: «Поделикатней будь с Женей, не руби сплеча…»
— Шура, а почему ты все молчишь? — спросила Лида. — Ты ведь начальник штаба. Мы бы хотели тебя послушать.
Шура неловко поднялась:
— Да что тут говорить! Все и так сказано. — Запинаясь, она продолжала: — Я только о тетрадке… Конечно, стыдно иметь такую тетрадь. Но ведь и у нас раньше были грязные, и мы друг другу помогали. И теперь кому надо помогаем. Пускай совет выделит отличницу, чтобы она занималась с Женей. И если она поступит не в пятый, а в третий, и то не стыдно.
Все это было верно. Но смущенная Шура говорила так тихо, что ее не все слышали. Шум в пионерской усилился, и Лида сказала, что вопрос об отличнице совет решит сам. А сейчас надо скорее писать открытки, а то время уходит.
Кира торопливо дописывала, что решили на сборе:
«Первое: как можно скорее найти Жене сестру Зину.
Второе: помочь Жене не делать ошибки и кляксы и поступить в школу.
Третье: собрать все марки, какие еще годятся наклеивать».
Кира едва успела поставить точку — девочки уже тянули скатерть из-под ее тетради.
Женя все еще стояла в дверях, как завороженная. Вдруг чья-то рука легла ей на плечо. Женя вздрогнула, обернулась и увидела вожатую.
— Ты почему здесь? — громко спросила вожатая.
Женя шопотом ответила:
— Тише… Они меня обсуждают!
— Тебя? — все так же громко продолжала Валя. — Очень хорошо!
И раньше чем Женя успела опомниться, она с шумом распахнула стеклянную дверь пионерской:
— Почему у вас сбор, а я ничего не знаю?
Смущенная Женя остановилась позади Вали. Пионерки окружили ее:
— Мы тебе поможем. Женя!.. Мы все!.. Мы вместе!
Шура подошла к вожатой и стала объяснять, что решили на сборе.
А Женя, окруженная девочками, без конца повторяла:
— Девочки, что вы… спасибо…
— Молодчина, Шура! — сказала вожатая, выслушав ее. — Ты поступила правильно, хорошо придумала.
Шура безнадежно махнула рукой:
— При чем тут я? Это вовсе Лида, это она решила провести сбор. С девочками она говорила, а не я.
Из Звенигорода приехала Мария Михайловна. Девочки побежали к ней, чтобы взять деньги, а Шура с Валей все еще сидели на подоконнике и вполголоса разговаривали.
— Нужно быть повнимательнее, нельзя судить с налету, — говорила вожатая. — Надо понимать, что на душе у девочки. А это нелегко. Но ничего, научишься… И вот что: ты поручила Жене работать в саду — это ты молодец. Помнишь, как она увлеклась, даже развеселилась? Знаешь, труд — великий воспитатель. Это еще Дзержинский говорил. И не только он.
А Шура подумала: все-то Валя знает, обо всем-то она читала!
Мимо пробежала Аля.
— Мы на почтамт! — закричала она. — Шура, пошли!
…В этот день девушка, которая на почтамте продавала открытки, диву далась: к ее окошку то и дело подбегали девочки и покупали адресные карточки.
— Девочки, куда вам так много? — спросила она. — Вы что, глотаете их, что ли?
— Нет, это мы… нам надо… — задыхающимся голосом проговорила Аля. — И это еще не все — наши девочки еще прибегут.
Работа в пионерской шла полным ходом. Девочки писали за всеми столами и столиками:
«1. Фамилия: Максимова. 2 Имя: Зинаида. 3. Отчество: Корнеевна…»
Женя сидела рядом с Лидой и любовалась ее мелким, ровным почерком. А как много карточек уже готово! Сколько ночей просидела бы она над ними!.. И разве она могла бы написать так красиво!..
Эти открытки пойдут во все концы Советского Союза. Их получат в Баку, в Тбилиси, в Ереване, в Комсомольске-на-Амуре, на Камчатке… Пусть же все видят, что открытки эти не простые, что они из Москвы, из детского дома! Майя подбегала то к одной девочке, то к другой.
— Забирай вот эту марку, она редкая! — говорила она, сверкая своими большими черными глазами. — Самую красивую бери, с кремлевской башней!
А поздно ночью, когда весь дом уже давно уснул, Женя и Лида сидели на кровати возле открытого окна, и Женя (хотя Лида ни о чем не спрашивала) рассказала о том, как фашисты убили ее маму. Женя впервые заговорила о своем горе; ей и самой было странно, что она вдруг кому-то изливает всю свою душу. Но она уже не могла остановиться. Она все рассказала — но маме, и о Зине, и о том, как ей тяжело без дяди Саши.