За окошком сидела девушка в белом платье.
Женя приподнялась на цыпочки, положила локти на полированную полку перед окном и робко сказала:
— Дайте мне карточки. Вот такие, с адресами.
— Сколько тебе? — Девушка продолжала раскладывать на столе пачки конвертов.
Женя откашлялась и сказала:
— Да мне бы хоть сотню…
Все эти дни Женя думала о том, как бы достать адресные карточки, о которых она узнала во время своего злополучного похода в Ботанический. В открытках напечатано: «Гр….. проживает по ул….. в доме №….» И Жене ясно представилось: вот Зине приносят такую открытку. Зина узнает про Женю, а Женя узнает про Зину… Надо скорее разослать такие открытки по всем городам!..
И изменившимся от волнения голосом Женя повторила:
— Мне бы сотню… Да только у меня денег мало.
Она вынула из кармана четыре трехрублевки и подала в окошко.
— Вот что придумала — сотню! — Девушка подняла голову. — Я тебе одну дам, и хватит.
— Нет, не хватит — мне очень много нужно!
Девушка поднялась со стула, высунула кудрявую голову в окошко и с любопытством посмотрела на Женю:
— Что-то ты мудришь, девочка. Забирай-ка свои финансы и уходи. — Она придвинула деньги к Жене. — Приходи со старшими. Кого ты искать-то собралась?
— Как «уходи»! — Женя в отчаянии смяла деньги. Вот они тут, за стеклом, открытки, которые помогут ей найти Зину! Был бы здесь сейчас дядя Саша… Но он далеко, и теперь никого у нее не осталось. — Дайте мне карточки!
— Куда тебе сто штук? — строго сказала девушка. — Тогда пусть твоя мама придет. Пусть мама ищет, если надо, а ты отравляйся-ка домой.
И девушка снова занялась своими конвертами.
Пусть Зину ищет мама! Да если бы мама была жива! Мама!.. И Женя точно снова увидела, как они втроем мама, Зина и Женя — ушли в деревню из захваченного гитлеровцами Минска. В деревне мама стирала на немцев, а по ночам куда-то уходила. Она вместе с соседкой уносила из дому большую корзину с бельем. Но под бельем лежали патроны. А как-то раз Женя заметила и пистолет…
К окошку подошла женщина в военном, и девушка отпустила ей конверты. Два мальчика купили марки и, весело переговариваясь, долго налепляли их на узкий, длинный пакет.
А Женя ничего не слышала, не замечала. Ей снова представилось, как на рассвете эсэсовцы пришли за мамой. Мама только что откуда-то вернулась, и они ее, видно, выследили. Маму арестовали и увели.
Женю фашисты водили на допрос. Они били ее, а маму заставляли смотреть. Эсэсовец все требовал, чтобы Женя сказала, с кем мама разносила белье.
Мама плакала и кричала:
«Терпи, Женечка, доченька! Молчи!»
И Женя молчала.
Тогда фашистский офицер поставил ее к стене, прицелился прямо в лицо и выстрелил… В комнате запахло палеными волосами.
Он и еще стрелял, и еще… А мама глаз с Жени не сводила и шептала одно:
«Молчи, доченька, молчи!»
И Женя молчала…
А потом настал этот страшный день 29 ноября 1941 года. Сейчас, когда Женя снова вспомнила о нем, у нее часто-часто застучало сердце, ей нечем стало дышать. Она словно опять очутилась на площади в Залесье. Небо было серое, в тяжелых тучах. Падал густой снег. Дул резкий, холодный ветер.
Эсэсовцы согнали на площадь всех жителей села. Посреди площади стоял столб с веревкой, и к нему подвели маму. На груди у нее висела доска, на которой черными неровными буквами было написано:
ПАРТИ3АН
По толпе пронесся ропот. Люди стали снимать шапки. Женя с Зиной на руках бросилась к маме. А Зина увидела маму, обрадовалась, потянулась к ней.
«Мама! Мама!» — кричала Женя.
Мама взяла у нее Зину, высоко подняла и крикнула:
«Товарищи, сберегите сирот! Сталин вырастит их! И эту возьмите!»
И показала на Женю, которая рвалась к ней.
Солдат оттолкнул Женю, и она упала в снег.
В толпе кто-то зарыдал.
Мама крикнула:
«Не плачьте! Придут наши! Придут!»
Офицер наотмашь ударил ее рукой в кожаной перчатке — она зашаталась. Зина пронзительно заплакала. Незнакомая старушка, бледная, с трясущимися руками, подбежала к маме и взяла у нее девочку.
«Душегубы, мучители!» — проговорила она и стала утешать плачущую Зину.
Ударил барабан. Народ притих. Женя закрыла лицо руками. Хотела крикнуть: «Мама!», но голос у нее пропал…
Молчаливые, угрюмые люди начали расходиться. Офицер что-то сказал по-немецки, и переводчик велел старушке отдать девочку Жене. И объяснил:
«Кто партизанских детей к себе пустит, тот тоже будет повешен!»