Однако семейный скандал случился не по причине неосторожности Кати. Гроза, отнюдь не майская, пришла с той стороны, о которой думалось и вспоминалось меньше всего.
Однажды вечером, когда все семейство было дома и ужинало, позвонила Юлька. Она звонила уже несколько дней и, когда трубку снимала Катя или ее родители, тихо нажимала на рычаг. Однако на этот раз ответил Кирилл. Юлька, радостно предвкушая скорое справедливое мщение, громко выдохнула.
— Я слушаю.
— Кирилл? — неожиданно прорезался отдаленно знакомый женский голос.
— Да, — испуганно ответил он. Почему-то молнией пронеслась мысль — Ира звонит, его давняя подруга. Венгр недавно говорил, что она Кирилла все никак забыть не может. Катя, моментально уловившая перемены в его голосе, ревниво выпрямилась на стуле и навострила ушки — главное, не упустить детали.
— Ну, привет, — протянула Юлька. — Наконец-то я могу с тобой поговорить. А то все моя подруга Катька трубку хватает.
Это же Юлька, узнал Кирилл и облегченно улыбнулся. Катя расслабилась.
— Тебе Катю позвать? — спросил Кирилл. Он что-то так разволновался, что не уловил последних Юлиных слов.
— Зачем? — резко спросила Юлька. — Я же русским языком тебе говорю — мне надо тебе пару слов сказать.
— Ну давай говори, — буркнул Кирилл, покосившись в сторону стола. Стало жалко, что остынут блины, которые сегодня пекла — редкий случай — его жена.
— Так вот, Кирилл, будь добр, уйми свою жену. Мне надоело, что она таскается к моему жениху, к Артему, — насчет жениха Юлька, конечно, сильно преувеличивала, но ей казалось, что так будет звучать солиднее.
— О чем это ты? — недоуменно спросил Кирилл и тут же пожалел, что спросил. Надо прервать этот разговор, настойчиво забилась мысль, прервать этот разговор… Но Юлька уже обрадованно отвечала:
— А о том, что каждую пятницу твоя жена трахается с моим женихом и мне лично это надоело.
— Ну вот что, — резко сказал Кирилл. — Я не желаю выслушивать всякий бред…
— Ничего себе бред, спроси лучше, откуда у нее такие дорогие шмотки, — Юлька еще что-то кричала, но он уже повесил трубку.
На негнущихся ногах подошел к столу, сел. Отрезал себе кусок блина, пожевал и почувствовал, что его Мутит.
— Кто звонил? — беспечно спросила Катя, хотя страх уже вполз в ее сознание: она ясно видела — с супругом что-то происходит.
— Так, давняя знакомая, — неопределенно ответил он. — Мне нехорошо что-то стало, — Кирилл поднялся. — Я пойду полежу немного. Извините.
Он скрылся в комнате. Не думать, не разрешать себе об этом думать, твердил Кирилл. Однако тут же вскочил и распахнул шкаф — на него недобро глядели чужие красивые вещи. С силой захлопнул дверцу. Снова сел. Сейчас придет Катя, и мне надо будет что-то ей сказать. Что? Самое важное — не упоминать о разговоре и ничего не спрашивать…
В комнату заглянула участливая рожица жены.
— Ну как? Полегчало? — Проворно, как юркий зверек, шмыгнула к Кириллу и устроилась у него на коленях. — Хорошо, что блины пекла я, а то потом всем бы рассказывал, как от тещиных блинов плохо стало, — она отчаянно пыталась шутить.
Кирилл усмехнулся, он тоже собирался сказать в ответ что-то легкое и остроумное, открыл рот и, глядя Кате прямо в глаза, забыв убрать с лица улыбку, спросил:
— Ты спишь с Артемом?
Катя опешила, отшатнулась даже, вскочила, словно он ее ударил. Нет, конечно, нет, моя девочка любимая, зачем же я, болван, так обидел ее!
Но Катя, с испугу неправильно истолковав растерянный вид Кирилла, подумала, что он сейчас начнет предъявлять на нее свои права. А на нее никаких прав никто не имеет — никто! — и, словно прыгая с вышки в глубину, как когда-то в детстве она прыгнула, не умея плавать, гордо выпрямилась и заявила:
— Ну, сплю. Ну и что? — Запоздало подумала, что зря она так, уж лучше обман, и тут же одернула себя: не буду унижать ложью ни себя, ни Кирилла, хватит.
— Значит, правда, — плечи мужа поникли, руки обхватили голову, как будто она стала для него непосильно тяжелой. — А я все думал, что мерещится мне. — Он неожиданно улыбнулся. И такой светлой и беспомощной была его улыбка, что у Кати комок встал в горле и она подумала: все, это конец. — Дурак я.
— Кирюш, подожди, — залепетала Катя. — Все ерунда, я же люблю тебя, только тебя… — она протянула к нему руки, однако не решилась дотронуться.
— Только себя, Катенька, — Кирилл взял ее за запястья и отвел от себя такие любимые, такие нежные руки. — Только себя.
Он вдруг бодро поднялся, прошелся из угла в угол.
— Будь добра, выйди, пожалуйста, из комнаты, — тихо попросил.
Катя решила, что Кириллу просто нужно время — взять себя в руки, может, даже выплакаться, а потом он поцелует ее и обязательно простит, обязательно, а как же иначе, ведь у них семья, она жена ему, пусть немного непутевая, зато такой, как она, он больше не найдет.
Быстро кивнула и выскочила из комнаты. Решила отсидеться в ванной: уж очень не хотелось попадаться на глаза родителям, отвечать на неизбежные вопросы. Она дала Кириллу полчаса. Чтобы даром не терять время, приняла душ, вымыла голову и уложила волосы так, как, она знала, больше всего любит Кирилл: пышной гривой. Поскольку шумел фен, не услышала, как муж вышел в коридор, простился с ее родителями, ничего не стал им говорить, оставив их в полном недоумении, — Любовь Константиновну с недомытой тарелкой в руках и Никиту Владимировича в фартуке, с кухонным полотенцем, переброшенным через плечо, — подхватил дорожную сумку (немного вещей и книги, учебники) и покинул стены квартиры, которая совсем недолго была его домом.
Катя, конечно, потом громко плакала, ругала папу с мамой, что не позвали ее, как же могли, зачем отпустили. Однако на вопросы, что все-таки случилось, не отвечала. Из чего был сделан вывод, что виновата, видимо, она, что-то натворила. Затем Катя заперлась у себя в комнате и перестала отвечать вовсе. Делать нечего, решили Любовь Константиновна и Никита Владимирович, авось одумаются, молодые еще, горячие.
Спать легли рано, но долго не спалось. Как-то незаметно стали вспоминать свою молодость, как было трудно и вместе с тем весело. И почему-то так получалось, что самые счастливые годы приходились на суровый период их жизни: барак, небольшая комнатенка, третья дверь налево в длинном тусклом коридоре, общая кухня и удобства во дворе.
Кирилл тоже долго не спал в эту ночь. Он несколько часов бесцельно бродил по Москве, оттягивая момент возвращения домой, к своим родителям. Знал, что приятным оно не будет. Отец наверняка накинется сначала с расспросами, потом с нотациями, мать будет тихо сидеть в углу, уставясь или в пол, или на свои руки. И что делать? Стоять и покорно выслушивать ту ерунду, которую папа станет громогласно вываливать? И ведь ничего не объяснишь, ничего! И Катя, Катя, как же она могла? Все теперь кончено, и все было зря, все коту под хвост: и весна, и запах сирени, и ее блестящие счастливые глаза.
Щемило чувство утраты, дыхание становилось прерывистым, глаза щипало. И еще одна неясная мысль, скорее даже предощущение мысли, запоздалый отблеск озарения мучили Кирилла. Он точно знал, словно это знание было подарено ему свыше, что упустил нечто важное, проворонил, проглядел. И это вовсе не Катины шашни с Артемом, а что-то гораздо более значительное и глубокое. Но вот что именно, как ни старался, понять не мог. И это окончательно изводило его. Весь вечер он неустанно спрашивал себя, что же еще он в своей жизни не увидел, но ответа не находил, а только точно и бесповоротно понимал: прошляпил.
21
Лето наступило стремительно. Сразу стало жарко, душно… Дожди, вконец надоевшие ранней весной, теперь вспоминались как благодать. Асфальт сделался мягким, а воздух превратился в смесь пыли и жара. Москву окутала желтая удушающая пелена.