– О, – произнесла Джули Беннет.
– Спрашиваю, я ясно выразился?
– Возможно, я неверно рассчитала.
Холодная ярость Пита Ривкина подвела итог:
– Никогда, повторяю, никогда впредь не ошибайся.
– Я поняла, что вы сказали, мистер Ривкин, – произнесла послушная маленькая девочка.
Ее слова были равносильны обещанию.
Сработало. Пит Ривкин вздохнул с облегчением.
Джейн прочитала все в его глазах. Внезапно она почувствовала себя обессилевшей. Исключительно благодаря силе воздействия своей личности ей удалось вырвать победу из зловонной пасти поражения. Она рухнула в кресло. Пит Ривкин встал, обошел стол, подошел к ней и положил руку на обнаженное плечо.
Когда он заговорил, голос его дрожал.
– За всю свою жизнь, – проговорил он, – я не встречал никого, кем бы восхищался так, как восхищаюсь тобой.
В Южной Калифорнии, по крайней мере, семья Анненберг была чем-то вроде законодателей моды, и все преуспевающие люди старались подражать им. На протяжении недель высшее общество Лос-Анджелеса обсуждало выгравированные приглашения принять участие в коктейле на территории знаменитого имения Санниленд, расположенного у пересечения шоссе имени Фрэнка Синатры и шоссе Боба Хоупа – места, где семейство Рейган проводило рождественские праздники, куда удалился Никсон после отставки и где, возможно, находилась лучшая в Америке частная коллекция.
Джули бывала там и раньше, но до того, как Вальтер Анненберг приобрел коллекцию импрессионистов, принадлежавшую его сестре мисс Энид Хаупт, чтобы пополнить интригующее частное собрание картин современных французских художников, в котором находилось и знаменитое плотно Гогена «Сиеста».
Джули Беннет задумчиво потягивала шампанское, не отрываясь глядя на картину. Полинезийская женщина стояла, повернувшись спиной к художнику, и чувствовала себя совершенно непринужденно на красновато-охристой земле; на ней была английская соломенная шляпка с лентой. Обращенная лицом к Гогену женщина, с круглым, как луна, лицом, сосредоточенно гладила белую материю старым утюгом. Там же были изображены еще три фигуры; они смотрели в разные стороны, ничем не занятые на фоне буйного ландшафта, в котором преобладали желтый и зеленый цвета.
За плечом Джули раздался голос, на ужасный звук которого она резко обернулась.
– Неплохо, правда? Тысяча восемьсот девяносто четвертый год, когда Гоген досыта нахлебался нищеты. Может быть, ругал себя за то, что оставил работу на бирже.
В голосе слышались безукоризненные итонские интонации. Он походил на посылку с ароматом «Роял яхт», которым все они пользовались, и был пропитан рафинированной самоуверенностью, которую все они напускали на себя по малейшему поводу. Джули посмотрела на него, как на пса, оказавшегося за обеденным столом, и в его глазах отразился мгновенный интерес, порожденный ее очевидным презрением. Англичане всегда стремятся принадлежать к клубу, который в них не нуждается; генетически их влекло к женщинам, которые могли доставить им много неприятностей. Что ж, этот чопорный пудель с художественным прошлым напал как раз на такую особу. Его голос, изобиловавший носовыми звуками, вернул Джули в дьявольское расположение духа, от которого она не могла отделаться в последнее время.
– Дорогая, о, дорогая! Вы видели картину бедного Кеннета Кларка «Цивилизация», или вы предпочитаете «Ридерс дайджест»?
Он рассмеялся пронзительным вибрирующим смехом, восхищенный непочтительностью.
Джули смерила его взглядом сверху донизу. Шелковая рубаха кремового цвета от Тернбула и Ассера, галстук в голубой горошек, двубортный легкий костюм, пиджак расстегнут, ботинки от Гуччи – весь внешний облик указывал на прогрессивность взглядов.
– Боюсь, я знаю вас. Все мы, англичане, знаем друг друга. Вы Джули Беннет.
Он произнес это довольно гордо, словно доказывая, что не относится к категории людей, любящих наносить оскорбления. Подтекст гласил, что Джули Беннет может чувствовать себя спокойнее, раз такой человек, как он, знал ее. Создавалось почти сюрреалистическое впечатление, что он делился с ней некой полезной информацией, тем, что сообщал ей ее собственное имя.
– Ну а я вас не знаю, – грубо проговорила она. – И знать не хочу, – повисло в воздухе.
– Меня зовут Генри Бисестер. Я занимаюсь подбором и реализацией современной живописи на аукционах «Кристи».
Он прямо-таки изливал на нее свое удовольствие. Так-то, простая маленькая женщина. Ты можешь быть богатой и известной, но ты не умеешь себя вести, и тот факт, что твоя мать была липовой принцессой на Балканах, не имеет никакого значения в баре Уайта. Экспатриированный мусор. Он назвал свое имя. Вот, что имело значение. Теперь ей следует знать, что бизнес «Кристи» был престижным, потому что им занимался он – граф. Это означало, что жена его была графиней, старший его сын – виконтом, а два других сына – «почтенными», хотя никто и не думал величать их этими титулами. Это заявление также означало, что единственную дочь звали леди Мэри Уилмингтон, поскольку Уилмингтон – фамильное имение. Он следил за выражением лица Джули, стараясь понять, отгадала ли она зашифрованный смысл его представления. Американские писатели-романисты очень интересовались английскими титулами, хотя эта писательница была английского пошиба.