Триумф звучал в ее голосе при последних словах. Все предыдущее было лишь легкими булавочными уколами. Но грубость, касающаяся полотен Билли, могла привести к настоящей крови. Она откинулась в кресле, выжидая.
Билли старался сохранить спокойствие. Хуже она ничего не могла придумать. Искусство было для него все – прошлое, настоящее и будущее, и только ради своего искусства готов он был терпеть Джули Беннет. Разумеется, он ее ненавидел. И если бы его спросили, он сказал бы, что ее призвание – преступление.
Ее проворный ум вечно искал человеческие слабости, чтобы посмеяться над ними, а отравленное жало ее языка не упускало ни единой возможности, чтобы пощекотать его нервные окончания. Она жила, чтобы распоряжаться и уничтожать всех и вся, кто сдавался на ее милость. Но, что еще хуже – слишком многие подчинялись ее власти. Сам Билли отчаянно боролся с этим, но петля была уже туго затянута. Липкий и сладкий аромат денег, влияние в мире искусства, открытый сезам среди закрытых тайников богатого воображения. Для каждого что-нибудь да было припасено в «Аладдиновой пещере» Беннет – в этом и таилась беда. Билли хотел многого, очень многого.
Один материальный успех его не прельщал, хотя это был способ существовать на свой счет. Но он жаждал признания. Настоящего, потрясающего признания, чтобы знатоки преклонялись, расшаркивались и раболепствовали перед его гениальностью – а он знал, что обладает ею. Странное это было знание. Он чувствовал в себе достаточно силы, чтобы двигать горами, но при этом ощущал черные провалы в душе, когда другие не могли увидеть того, что видел он один. Когда картина расцветала на полотне, он чувствовал нечто похожее на любовное влечение. Сила распирала его, плясала, кружила внутри его и наполняла небывалой радостью при виде сочетаний красок и оживших форм.
Позже он с изумлением смотрел на то, что создал, что властно захватывало его. Глаза Билли наполнялись слезами, когда луч солнца падал на полотно, как бы убеждая его, что он нашел путь к сердцам людей – прикосновение любви и надежды. Тогда и только тогда он мог изгнать призраков сомнений, которые столь коварно высмеивали его притязания, вышучивали его гордость и издевались над его пламенной верой в собственные силы.
Эти демоны навеки поселились в безжалостном рту Джули Беннет. С утра до ночи она выискивала поводы побольнее уязвить его, в ее арсенале каких только видов оружия не было: слабая похвала, черный юмор, жестокие поношения. Но при этом она была важнейшим источником существования его искусства. В тени ее презрения он не мог предаваться праздности. Желание доказать ей, что она заблуждается, заводило его, да к тому же только она могла предоставить ему уединенную роскошную мастерскую у подножия гор.
– Ну? – спросила Джули, едва скрывая звучавшее в ее голосе разочарование. Она сцапала искусство, но искры таяли.
– Ну что? – спросил Билли Бингэм, прикидывая, как бы ему уклониться, надев наушники и постаравшись поймать что-нибудь по желтому водонепроницаемому «Сони». Но Джули Беннет не могла позволить, чтобы ее игнорировали. В качестве компромисса Билли перевернулся на другой бок под палящим тропическим солнцем и оказался к ней спиной. Низкое и жгучее солнце пустыни вонзило ножи в его опаленную кожу. Ну и пусть это считается вредным. Ему было только двадцать два, и все болезни лежали за много миль впереди, в чужой стране под названием «будущее». А сейчас ему нравилось жариться на солнцепеке и наблюдать за пиршеством света – прекрасная оборона против искусительницы Беннет.
– Ну а что ты думаешь о своем новом «Судзуки»?
Это было умно. Джули без усилий переключилась со своей атаки. Помимо живописи, только мотоциклы могли возбудить его. Напоминание о сверкающем с иголочки «Судзуки Интрудер» наверняка способно развернуть его обратно на лежаке. Хромированный, со стройными, гладкими линиями, со ставшими с конца шестидесятых частью его дизайна «клыками».
Джули постаралась произнести свой вопрос как можно кокетливее – явный сигнал того, что у нее на уме не война, а любовь, вернее секс, а не любовь.
– Мне он правда очень нравится, Джули. Ты же знаешь.
– А что думают о нем все эти безумные мотоциклисты и девочки с побережья? Если они, конечно, способны думать.
– Он всем нравится, Джули. Это классный мотоцикл. – Голос у Билли был терпеливый и подозрительный.
– Может, ты собираешься меня как-нибудь отблагодарить?
– Я поблагодарил тебя, Джули.
– Я хочу сказать: должным образом.
Билли поежился. Он терпеть не мог, когда Джули начинала говорить как испорченная девочка. И не ответил.
Джули почувствовала, что вновь начинает закипать. Почему это она должна заботиться об этом парне? Почему она находит его таким неотразимо привлекательным? Психоаналитик уж, наверное, нашел бы какой-нибудь ответ. Неужели все из-за того, что она потеряла своего ребенка? Билли в самом деле годится ей в сыновья. Может, оттого, что она не могла иметь детей, она заводила их таким вот образом. Так или иначе, молоденькие мальчики превратились у нее в привычку.
Внешне Билли походил на всех остальных – юная, крепкая плоть, пикантный соус из болезненного самолюбия юности, свободного, ничем не отягощенного ума, пылкого сердца – но было и кое-что еще. У Билли было предназначение, цель, у Билли была мечта, которая не ограничивалась престижным колледжем.
Разумеется, особенным его делало искусство. Конечно, над этим можно потешаться – искусство с большой буквы! – но игнорировать трудно, очень трудно. Искусство всегда было для Джули загадкой. И в нем, и в художниках она чего-то не понимала. Но ясно было, что они, эти вздорные люди, могут все перевернуть по-своему и заставить мир смеяться над ней и ее негодным вкусом. Похоже, там не было никаких правил. Искусство нельзя было судить по меркам того, что продается, – кинобизнеса, к примеру, и это вносило неразбериху – особенно в Южной Калифорнии, где нужно иметь внешние признаки преуспевания, чтобы решить, стоит с вами разговаривать или нет.