На одну-две секунды Ривкин позволил себе роскошь предаться воспоминаниям. Большинство важных шишек в Голливуде имели сходную с ним судьбу: комнатенка, где летом было нестерпимо жарко, а зимой невыносимо холодно, которую дозволяли делить с ним и тараканы; бесконечная череда сандвичей, чтобы растянуть подольше бесценные доллары; отчаянные письменные извинения, лишь бы не отключили за просроченные счета жизненно важный телефон. Особой формой искусства в те дни было умение не дать погибнуть хрупкой надежде, когда костяшки пальцев разбухали от ударов в закрытые двери, когда на пальцах нарастали мозоли от бесконечных телефонных звонков, как правило, не достигавших цели. Да, весь мир, казалось тогда, объединился в желании покончить с его мечтами. Но он пережил испытание нищетой и безвестностью в этом испорченном городе и теперь мог заставить других исполнять его желания. Они начнут обманывать жен, воровать у своих матерей и уничтожать его врагов, если – как бы походя – он пожелает избавиться от какого-нибудь неугодного соперника, затесавшегося в акулью стаю. Они закрывали рты, когда он начинал говорить, падали ниц, смеясь его шуткам, которые он сам не считал смешными. Они услужливо распахивали перед ним двери, вскакивали на ноги при его появлении в комнате, а один или двое из числа наиболее бессовестных начали благоговейно величать его сэром.
Но в действительности не власть над людьми, занятыми в отрасли, привлекала его, хотя он воспринимал ее как должное, как естественный и непреложный закон Голливуда. То, что по-настоящему влекло его, – это возможность создавать такие телефильмы, которые притягивали бы американцев к голубому экрану и завораживали настолько, что желание переключиться на конкурирующий канал было равносильно желанию включить тумблер собственного электрического стула.
Остальное представляло сведение счетов. Не было больше нужды испытывать ужасное унижение всякий раз, когда приходилось доставать пропуск на студийную автостоянку, отталкивающее покровительство стоящих у ворот работников службы безопасности, обладателей ничтожной власти, для которых святой Петр казался опустившимся дворником в загаженном мухами доме в Ист-Виллидже. Теперь у него царственный кабинет с окнами на Голливуд-Хиллз, двойная стоянка для «Порше», уменьшившего его состояние на пару сотен тысяч. За дверями его кабинета восседали секретарши – все почти красавицы, – угощавшие простых смертных кока-колой и перье, пока те несколько минут ожидали момента быть введенными в кабинет пред божественные очи создателя кинохитов. В прежние дни у него был один изношенный телефон, нередко дававший сбои при наборе номера и не отличавшийся мелодичным звонком. Теперь телефоны виднелись повсюду: на двух концах длинного кофейного стола, изготовленного из стекла толщиной в дюйм, стоящего вдоль софы, на которой свободно умещалось восемь человек, еще один – на столе из орехового дерева. Все подключены к пяти линиям, выведенным на коммутатор, находящийся у секретарши. В кабинете красовались три огромных букета азалий, находился старинный обеденный стол с восемью соответствующими стульями и еще одним телефоном, три картины Давида Хокни на тему «бассейн», исполненные маслом, и элегантная стеклоалюминиевая консоль со стереоустановкой «Сони Тринитрон», магнитофоном «Нагамичи», усилителем и тюнером Карвера и динамиками Гасса. Сценарии, бумаги, деловые контракты, ручки, карандаши и другие атрибуты конторской деятельности отсутствовали. Настоящие творцы хитов должны быть освобождены от повседневной рутинной работы, чтобы они могли сосредоточиться на великих картинах, на решениях, которые могут изменить лицо Земли или Голливуда, что в принципе одно и то же.
Сценарист со своим жизненным кредо девственницы в аду продолжал выступать. В этой игре он никогда не знал, когда угрюмый насильник в образе человека, который переделывает написанный им сценарий, набросится из засады, чтобы уничтожить его.
Ему следовало бы обратить свою речь к Иде Хирш, ответственной за состав актеров, но, как и все остальные в кабинете, выступая, он не отрывал глаз от Пита Ривкина.
– Полагаю, все мы согласны с именем «Мелисса», верно? Такая непритязательная мечтательница из Южной Калифорнии? Поэтому на роль Мелиссы нам нужна неброская, обычного, всеамериканского типа девушка, чтобы подчеркнуть Камелию, которую играет Джейн. Девушка не слишком красивая, но на которую можно положиться: что-то вроде Аллы Шиди, Моли Рингвалд… Может быть, моложе… постарше… повыше… пониже…
Пит Ривкин внутренне застонал. Сколько раз он сам играл в эту «чуть похожая на…» игру? Именно здесь вступали в работу переросшие школьники, мечтавшие делать кино. На большом экране их потуги выглядели ужасно, но и на малом – не лучше. «Кто играл ту девчонку в его фильме… помнишь, в том, где в конце в Сахаре они едят змей?»
Прямо сейчас, в это же время, когда они сидели в этом кабинете, по всему городу шли аналогичные обсуждения актеров: и среди иностранцев в арендованных бунгало в отеле «Беверли-Хиллз», обещающих достать деньги на съемку у какого-нибудь фиктивного шейха; среди ветеранов, вспоминавших времена, когда они служили у ныне покойного Ма Мэйзона; среди осужденных и попрошаек, мечтателей и сумасшедших, ковбоев и психопатов. Все они по колено увязли в обсуждении таких известных имен, как Стрейзанд и Стрип, Тейлор и Тернер, Гольдберг и Гибсон – звезд, ради которых, если бы вдруг тех объяло огнем, они не перешли бы на другую сторону улицы, чтобы помочиться на них. В этом Ривкин не сомневался.
– Не уверен насчет имени «Мелисса». Мне оно кажется несколько слабоватым.
Никто больше ничего не знал о Мелиссе.
Пит Ривкин улыбнулся, глядя, как обсуждение потекло в другом направлении. Вопрос: «Кто станет Мелиссой?» – трансформировался в вопрос: «Кем станет Мелисса?» Похоже, никого не удивило подобное смещение акцента.
Молодой парнишка из студии, которому Пит разрешил присутствовать в качестве наблюдателя, признался, что ему всегда больше нравилось имя «Дженнифер». На вид ему было лет двадцать; синие джинсы, рубаха цвета хаки, черная ленточка галстука и жакет с оттопыренными карманами, напоминающий легкий бомбардировщик. Вероятно, он был юристом или выпускником Гарвардского университета, который считал излишеством хорошо одеваться, находясь на производстве.