Коробки упали на пыльный пол, Николь пошла открывать все окна, пока Маркус остался разгружать оставшиеся вещи. Импровизированные шторы из покрывал упали, открывая замечательный вид на луга, вдали которых были видны вершины гор. Окна были распахнуты, впуская в дом запах свежести.
— Ну, вот мы и дома, — тихо произнесла Николь, обводя взглядом пустое пространство. В её голосе звучала смесь облегчения и неуверенности.
— Дом — это там, где ты, Ники, — Маркус обнял её за плечи, и его живые, теплые пальцы нежно сжали её ключицу. — Всё остальное — просто стены. Мы сделаем из них что захотим.
Он поставил кейс с оборудованием в угол — их неприкосновенный запас и напоминание о прошлом, которое они поклялись оставить позади.
Николь стала открывать коробки, чтобы найти бытовые принадлежности для уборки. Они так торопились уехать подальше от всех, что совсем позабыли подписать все коробки, поэтому оставалось лишь гадать, что и где лежит. Наверху этой коробки лежали две медали в рамочке. Специальная награда от правительства, которую им торжественно вручили в Белом Доме. Таких медалей всего две штуки. И обе у них. В середине был изображён цифровой код, а по кругу вилась надпись «За отвагу и доблесть, за сокрушение Триады». К наградам также полагалась и денежная сумма, которую Николь лично попросила у президента перевести в фонд поддержки пострадавших от рук Триады.
Николь взяла эти две рамочки, подошла к барной стойке на кухне, и приценила, как они будут висеть на стене. Гордится этим не хотелось, но и отрицать свой вклад в сохранение мира было нельзя. Тем более маме будет безумно приятно видеть эти рамочки. Она звонила и целых полчаса говорила, как сильно гордится своей малышкой, как безумно счастлива, что та своими силами смогла разрушить корпорацию, которая мешала жить стольким людям. Родители Николь попали под программу защиты свидетелей, им поменяли имена и перевезли в другой штат. Поэтому у них был «карантин» на три месяца. Девушка могла уже спокойно звонить родителям и общаться с ними, но видеться пока власти не советовали. А Николь никак не может дождаться, когда родители увидят Маркуса. Она уверена, что они одобрят её выбор.
— Думаешь, куда повесить? Может над камином? — спросила она, показывая рамочки, только что вошедшему Маркусу.
— Выглядит слишком пафосно, — он поморщился, подходя ближе. — Как будто мы ими хвастаемся. Давай поставим их на полку. Как напоминание. Не о славе, а о том, что мы смогли выстоять.
— Согласна, — кивнула девушка, оставляя рамки на пыльной поверхности барной стойки.
— Ух, ну и работёнки тут будет, — Маркус довольно отпустил стопку коробок на пол, ставя руки в бока.
— Зато, мы сможем сделать всё так, как нам хочется, — Николь подошла и обняла любимого. — Хочу оливковые стены в спальню, а гостиную сделаем ярко жёлтой.
— Конечно, Ники, как ты захочешь. Я полностью доверяю твоему вкусу, — живые руки Маркуса обнимают девушку, сильнее прижимая к себе.
— Надо будет сегодня позвонить родителям. Сказать, что мы доехали и всё хорошо.
— Ага, и обязательно заказать пиццу.
— Только давай не ту, что мы ели пять дней подряд в номере мотеля.
— Хорошо, — засмеялся Маркус.
***
Тишину ночи в их маленьком доме разорвал сдавленный, но глубокий крик. Николь резко села на спальном месте в виде матраса, поскольку кровать ещё не успела прийти. Её сердце колотилось где-то в горле, а по спине струился липкий, холодный пот. Перед глазами ещё стояли образы бесконечного белого лабиринта, а в ушах звенел чужой, девичий голос, полный бездонного отчаяния: «Не оставляй меня здесь! Они повсюду!»