Они не бежали к ней, не смогли даже не звука издать. Они просто стояли под дождем, глядя на освещённый порог дома, где стояла их дочь, как призрак из другой вселенной. Николь сделала шаг, потом другой, выходя из-под козырька. Холодные капли дождя моментально намочили волосы и футболку. Но это придало сил, освежило голову, забитую таким невероятным спектром эмоций. Девушка тяжело сглотнула комок в горле.
— Мама... Папа... — её голос резко сорвался, превратившись в сдавленный шепот.
Этот звук, казалось, разморозил их. Миссис Блэк издала короткий, рыдающий звук и кинулась вперёд, обхватывая дочь так крепко, что у той перехватило дыхание. Родные руки. Самые любимые, заботливые. Те самые, что укачивали её по ночам, мерялись температуру тыльной стороной ладошки, кормили с ложки, заплетали первые косы, поправляли задравшуюся юбку, обрабатывали ссадины, после падения на велике. Они были всё-такими же. Согревающими до глубины души.
— Ники... Детка моя... — повторяла женщина, вцепившись в свою дочь, а её плечи трепетали от беззвучных рыданий. Сколько всего пришлось пройти ради этого момента.
Мистер Блэк подошёл медленнее. Он остановился рядом, и его большая, грубая рука легла на мокрую голову дочери, тяжело и по-отцовски потрепав её. Эти руки готовили неумелые завтраки по утрам, водили машину до школы, собирали новую кровать, доставали конфеты с верхних полок кухни, подкидывали её в воздух, качали на качелях, поднимали тяжёлый диван, чтобы достать закатившуюся игрушку.
— Николь, — только и сказал отец, и в этом одном слове была вся боль прошедших лет.
Николь рыдала, уткнувшись лицом в плечо матери, забыв обо всём на свете. Она была снова маленькой девочкой, которая прибежала с прогулки, с ободранным локтем, чумазым от мороженного ртом. Она была всё тем же ребёнком в глазах своих родителей. Хоть и теперь была героем, достоянием Америки. Но родители знают, из-за каких страшных фильмов она плакала в детстве, какие сладости ей больше всего нравились, и в каки героев ей хотелось наряжаться на Хэллоуин. И знали, какие мальчики ей нравились ещё с детского сада.
И вот в этот момент её заплаканный взгляд упал на Маркуса. Он стоял в дверном проеме, стараясь быть как можно менее заметным, скрестив свои шрамирование руки на груди, словно пытаясь спрятать их. Его лицо было напряженной маской. Родители, почувствовав это, медленно отпустили её и посмотрели на незнакомца.
Наступила та самая, мучительная пауза.
— Мама, папа... это... Маркус, — голос Николь дрожал. — Он... Мой личный герой и спаситель.
Маркус сделал шаг вперёд, и гравий хрустнул под его ботинками. Он кивнул, стараясь смотреть прямо в глаза мистеру Блэку.
— Здравствуйте, — его голос прозвучал неожиданно глухо. — Мне... жаль, что при таких обстоятельствах происходит наше знакомство.
Мистер Блэк не отвечал. Его взгляд, тяжелый и изучающий, скользнул по высокому, широкоплечему мужчине, задержался на массивных руках, на суровом, небритом лице с усталыми глазами. Он видел в нём не человека, не инструмент, а оружие. Видел человека из мира, который он ненавидел всей душой за те страхи, что пришлось пережить его дочери. Он презирал мир технологий, крови и бесполезной траты человеческого ресурса. Но знал, что от прогресса никуда не убежать.
Миссис Блэк, всё ещё держащая Николь за руку, смотрела на Маркуса с открытым, детским любопытством и страхом. Она видела, как его мозолистая кисть, которая ещё недавно была тяжёлой и металлической, сжалась в кулак, а потом разжалась — нервный, неуклюжий жест.
— Думаю, вам не помешает чай, — наконец выдавила Николь, разрывая тягостное молчание. — Здесь довольно прохладно. Лучше пойдём в дом. Мы там такую красоту навели.
Они вошли в новое убежище двои разбитых судеб. Гостиная была уютной, пахло свежей краской и лаком, мебель был совсем новенькой, кухонный гарнитур перекрашен, ковёр пропылесосен раз десять. Они нервно готовились к приезду двух самых главных людей. Родители уселись за большой деревянный стол, сделанный руками Маркуса. Гладкая лакированная поверхность и причудливая мозаика с белым кроликом в середине столешницы. Родители с одной стороны, Николь и Маркус — с другой, как на допросе.
Маркус сидел, выпрямив спину, он был похож на грозного воина, забредшего на кукольное чаепитие. Две рамочки блестели от ярких ламп над маленьким барным столиком на кухне. Две медали. Два человека. Одна сложная история. Одна любовь. И теперь один грустны и тяжёлый рассказ.