— Разумеется, фантазии, — я тщетно пыталась прикурить, — или ты меня ревнуешь?
— Я? Тебя? — Илюшенька улыбнулся снисходительно, но тут же удивленно поднял брови, — а что есть повод?
— Что ты, милый мой, я верна тебе как собака. Я же — не ты…
— Вот и попалась! — обрадовался Илюшенька. — Слушай, тебя цитирую! — он снова открыл тетрадь: — Что, в сущности, твои мне бабы? Их тьмы и тьмы… А я одна была тебе надеждой слабой… Не окунув в меня пера, ты мне не посвятил ни строчки, ни запятой, ни междометья «ах»… Что мне осталось? Желтые цветочки. И снег, как пепел на губах…
— Ну и что? Что здесь такого? Пустые глупые слова…
— Дорогая моя, это не просто слова, это твоя бестолковая и беспочвенная ревность.
— Ну, а причем здесь желтые цветочки, Илюшенька?
— Пора бы знать, радость моя, что желтые цветочки — вестники разлуки, цвета запоздалой утренней зари… Образность, Оленька, одна из отличительных особенностей поэзии. И вся твоя конспирация липовая яйца выеденного не стоит.
— Как же ты все-таки себя любишь, мой хороший! — усмехнулась я, — но клянусь тебе, чем хочешь, не о тебе я пишу. И даже не о себе. Моя лирическая героиня гораздо лучше меня. Честнее, смелее, тверже. Добрее, искренней, любвеобильней. Хотя… Последнее… Куда уж более? — я почувствовала, что краснею, и чтобы Илья этого не заметил, отвернулась от него и продолжила, как ни в чем не бывало: — а герой? Так он вообще отсутствует. Абстрактный идол и большой оригинал.
— Ты обманываешь себя, дорогая. Весь опыт мировой поэзии…, — вдохновенно занудил Илюшенька, — указывает на то, что у любого лирического героя было когда-то конкретное имя, фамилия и даже должность.
— Должность? Не смеши меня. Лирический герой, он же зав. кафедрой!
— Ну, положим, не так конкретно. И все-таки, я бы попросил тебя, — Илья слегка замялся, — не могла бы ты несколько повременить с публикацией?
— А что такое? Это может тебе как-то навредить?
— Это нам может навредить, — он понизил голос, — ты разве не понимаешь? Здесь ясно все, как белый день.
— Илюша, это всего лишь университетская многотиражка. Кто ее читает? Ее рвут на полосочки, закладывают травочку, сворачивают в трубочки и курят в свободное от учебы время. И плевать все хотели на то, кто, кому, когда и в какое место вставил.
— Какая ты грубая, право, стала, вульгарная…
— Я не грубая, Илюшенька, а совсем даже наоборот. — Я поднялась, чтобы застегнуть молнию на юбке. — Я трепетная, нежная, ранимая. И ты меня, сейчас не словом даже обидел, хрен с ним со словом. Ты интонацией своей по мне проехался.
— С тобой последнее время совершенно невозможно разговаривать, — Илюшенька снял со спинки стула галстук и сунул его в карман, — что-то мы сегодня быстро управились.
— Вот и славно, — усмехнулась я, — трам-пам-пам…
— И все-таки, дорогая моя, я убедительно тебя просил бы отказаться от публикации.
— Теперь уже даже не «повременить»? Теперь уже отказаться?
— Так надо, поверь мне.
— Ну, хорошо, — я пожала плечами, — мне, в общем-то, все равно. Тут главное успеть.
— А ты постарайся.
Я не ответила. Только посмотрела на него внимательно и отвернулась. Что это с ним? Какие-то стихи… Ерунда, глупость. Почему это его так взволновало?
Тетка
Тетке снились старухи. Целая куча. Ночной кошмар.
Плотной серой толпой они двигались к молельному дому. В этот раз тетка сама была среди них и шла, влекомая неведомой силой, за дальнюю околицу, на самый край села. Они обошли стороной храм и сельское кладбище, миновали местный рынок, школу, сельсовет. Обогнули озеро, коровники, футбольное поле.
На отшибе стояла изба. Бревенчатый пятистенок, сад, огород. Куры, гуси, утки-индюки. Собака, кошка, оранжевый петух.
У всех старух на головах красовались кокошники из золотой фольги и венки из бумажных цветов. У тетки на голове — фата.
Внутри молельного дома серые стены, чисто выбеленная печь, красные занавески на окнах. В воздухе запах скошенной травы. На полу березовые ветки. Кто-то в углу трясет кадилом, ничего не видно, дым. Резкий звон колокольчика.
Семь старух разом подпрыгнуло к потолку и там зависло. Тетка их не считала, но знала наверняка — их было семь. На головы молящихся посыпались блестки и лепестки бумажных цветов.
Послышалась музыка. Что-то классическое: спаси мя…, спаси мя…
Оставшиеся внизу старухи грохнулись на колени. Тетка продолжала стоять. Те, что сверху, запели. Гнусными мерзкими голосами. Эти, снизу, подхватили. Истово и дребезжаще. Тетка молчала.