Она бы запела, но слов не знала. Она бы им вторила, но они ей не верили. Она бы упала на колени, но ноги ее не слушались.
— Гордыня, в тебе матушка, гордыня лютая…, — шепот за спиной, стенания.
Тетка посмотрела вниз: лысые затылки, громадные растопыренные пальцы. Тетка посмотрела вверх: качающиеся как груши груди, седые развевающиеся волосы.
Что я здесь делаю, подумала тетка. Кто все эти старухи? Почему мне не страшно?
— Страшно будет, когда проснешься, — тот же шепот за спиной.
— Тогда разбудите меня! — тетка закричала тонким пронзительным голосом.
Ее никто не услышал.
— Пади на колени! — ветер между лопаток.
— Я не могу! — кричит, молча тетка.
— Это гордыня в тебе кричит! Кричит, а вырваться не может! Отпусти ее!
— Помогите! — тетка чувствует, что сорвала голос, а звук из горла так и не появился.
— А что мы можем? — ласково, светло, — мы простые старухи, такие же горемычные, как и ты.
— Я не старуха! — хрипит тетка, — я женщина!
— Страсти тебя съедают, — заботливо, жалеюще, — страсти, они старости подруги. В последний раз, в последний раз…
— Я еще никого не любила! Никогда!
— А вот теперь и полюбишь… И гордыню свою усмиришь…
— Но я же старуха?
— Старуха…, — ответило эхо голосов, — старуха…
— Я не смогу!
— Сможешь, сможешь…
— Кто он — мой суженый?
— Сын твой!
— У меня нет сына! У меня есть дочь!
— И сын тоже будет — ты даже не сомневайся.
Тетка вздрогнула и очнулась. Неужели я уснула прямо за столом?
По монитору лениво плавали разноцветные мультяшные рыбы.
Какой кошмар, подумала тетка, что это было?
Всего лишь сон, дорогая моя, всего лишь сон.
Ну почему старухи? Да как много. Эти жуткие жилистые руки. Эти огромные разлезшиеся ступни. Почему конечности растут к старости как корни деревьев? Вздутые вены, пигментные пятна, капиллярная сетка, овраги морщин… И все это только внешние атрибуты. А что там внутри?
Ленивый кишечник, слабые сосуды, высокое давление, незаживающие язвы, непроходимые спайки, жгучая желчь, горькая кислота, наросты холестерина, нераспознанные опухоли, яды, шлаки и другой несовместимый с жизнью мусор. Ненавижу! Ненавижу старух. Как люто я их ненавижу!
Экран погас, все рыбы сдохли. Так сдохнут все старухи. И кто останется на земле? Останутся молодые, которые тоже состарятся, и тоже сдохнут, как рыбы. Как птицы, как животные.
Ненавижу старух…
Люблю места их постоянного обитания. Церкви, костелы, кирки. Такая разная вера, такая схожая, в общем, архитектура. Высокие своды, стремящееся к небу пространство, ощущение скованности и свободы одновременно. Можно потянуться и взлететь. Взлететь! Не понарошку, по-настоящему. Но не настолько высоко, чтобы упасть и разбиться насмерть, а чтобы полетать себе в радость, верой своей, как лонжей застрахованной и опуститься, и понять, что только ограниченная свобода и есть свобода настоящая. Я сама лишаю себя радости, неверия, гнева, вранья без насилия с чьей-либо стороны, без принуждения, отвращения, злобы. Не в этом ли высочайшая мудрость моего внутреннего, ограниченного только моей оболочкой бога? Или это моя гордыня? И надо снова бежать туда, где старухи, и без конца благодарить за чудо, за возможность парения высокого в мыслях своих, в любви, в покаянии. В радости, что ты все еще на земле этой живешь, и не просто так живешь, а с целью какой-то, тайным смыслом, важным, только тебе доверенным заданием, с чувством глубокого, переполняющего удовлетворения, что я — человек, я — женщина, я — замысел и творенье божье, а не тля какая-то. Человек — это звучит не гордо. Человек — это звучит божественно!
Старухи! Неужели вы поняли это раньше, меня?
Я люблю вас, старухи. Так сильно, так страстно, как саму себя.
Я люблю, а значит, жалею. Я плачу вашими редкими слезами над своим завтрашним будущим и ни за что его не хочу. Простите меня, бабки, я ничем не могу вам помочь. Старухи, простите меня, я не вас ненавижу. Я ненавижу вашу старость. Вашу и, как следствие, мою…
Остановись, мгновенье. Хотя бы здесь, хотя бы в этом месте, пока я еще баба-ягодка опять. Или немного пост-ягодка. Солнышка мне не пожалей, тепла, любви. Любви, мгновенье! Пожалуйста, любви! Вот рыбки снова встрепенулись в своем черном озере. Вот поплыли навстречу друг другу, забили кокетливо плавниками, завиляли приветливо хвостиками. Здравствуй, тетка, Новый год. И доброе тебе утро.