— Все ждала и верила, думала — рожу, а когда проверила — с триппером хожу!
На улице кто-то громко заржал и зааплодировал. Воодушевленная теплым приемом Надька вспомнила еще пару-тройку матерных частушек, песню про «буйну черемшину», с которой очень гармонично перешла на «Тбилисо».
— Расцветай под солнцем, Грузия моя! — с каким-то туркменским акцентом завывала Надька.
Тетка ей вежливо вторила, а про себя думала: когда же, наконец, кончится этот светлый день поголовной солидарности трудящихся.
Но Надька только набирала обороты. Гимн когда-то братской республики сменился «оренбургским пуховым платком», и на словах: «Ты накинь, моя мама, на пле-е-чи», — Чигавонина изо всей силы ударила себя кулаком в грудь и, некрасиво оскалив зубы, вновь разрыдалась.
— Надя, ну разве так можно? — пыталась успокоить ее тетка, — давай, еще что-нибудь спой, а? Или давай к Витоньке нашей сходим. Проведаем больную подругу.
— Давай, Таня, давай, — вдруг оживилась Надька, — я такая перед ней виноватая…
Еще минут двадцать ушло на упаковку бульона и приведение Надьки в божеский вид. И только часу в одиннадцатом вечера они предстали пред воспаленные очи Пал Палыча.
— Не обижайтесь, девки, не пущу, — сказал Паша, закрыв весь проем двери своей крупной нескладной фигурой.
— Еще чего! — возразила Надька, надавив на него колесом выпяченной груди.
— Мы бульон принесли! — вставила свой аргумент тетка, — Витусе сейчас в самый раз.
Из глубины комнат донесся слабый Виткин голос:
— Паша, пусть заходят! Я сейчас выйду!
Подруги прошли на кухню и принялись там хозяйничать.
Вскоре пришла Витка, бледная и какая-то возвышенно-прозрачная. Она зябко поежилась и еще крепче завернулась в пресловутый оренбургский платок. На Надьку он подействовал как красная тряпка на быка. Она снова заревела и бросилась на шею Витке:
— Прости меня, Вита! Это все я! Все я! Сука года!
— Заткнись, — совершенно спокойно сказала Витка, — не дай бог Паша услышит.
— А он что, ничего про Епифанова не знает? — искренне удивилась Надька.
— И не узнает, — шепотом сказала Витка, — если ты, конечно, не растрендишь…
— Да я — могила! — вновь забарабанила по своей многострадальной груди Чигавонина, — слон не проскочит!
— Ладно, девки, — встряла тетка, — праздник, все-таки! Давайте встретим его и проводим.
Из вежливости позвали Пашу. Он отказался, мол, вы тут лучше сами. Надька обрадовалась, одним ртом меньше. Что касаемо Витки, то на общем консилиуме решили, что водка ей не повредит, и даже наоборот, лишний раз продезинфицирует.
Выпили по первой, налили по второй. После третьей Надьку неожиданно развезло. Сначала она минут десять стояла на коленях перед Виткой, обзывая себя самыми последними именами. Витка успокаивала ее и слезно просила встать. Чигавонина встала, отряхнулась и вдруг выдала:
— И вообще! Ты благодарить меня должна!
И понеслось! Хорошо, что Паша спал. Или не спал. Уже значения не имело. Вспомнили, и что было, и чего не было. Тетке тоже досталось. Если бы не она, то бы и не они. Витка чуть жизни не лишилась, Надька — десяти тысяч долларов. Тетка не оправдывалась, сколько уже можно?
Кстати, весть о пропаже Чигавонинских миллионов не произвела на Витку должного впечатления.
— В банке надо было деньги держать, а не под подушкой, — спокойно сказала она.
— А я их там и держала, — поскучнела Надька, — только за день до кражи забрала. У меня партия платьев из Англии пришла, надо было расплатиться.
— А кто мог знать о том, что деньги у тебя дома? — предприняла попытку частного расследования Витка.
— Тебе сказать или сама догадаешься?
Витка догадалась.
— Ну и что тогда мы тут сидим? В милицию не идем?
— А зачем туда идти? — пожала плечами Чигавонина, — когда и так все ясно.
— Ясно — это одно, но наказать-то надо! — настаивала Витка.
— Возмездие само найдет своего героя, — вдруг выдала Надька, — а я его сегодня за все простила.
— Как простила? — не поверила Витка, — он тебя всю ночь пользовал, наутро обобрал, как липку, и ты его простила?
— Да не было у нас ничего! — вдруг призналась Надька, — Сашка меня еще в театре бросил…
— Как бросил? — не поверила тетка.
— Очень просто, — усмехнулась Чигавонина. — Ему после первого акта кто-то позвонил. Он извинился и сказал, что ему надо отлучиться ненадолго. А ты, Надя, типа, жди меня. Жди меня! И я вернусь. Только очень жди!