— Мама! Ты больна! Отстань от меня! — отбивалась я, — я ухожу! Понимаешь ты или нет?
— Оленька! Ну как же я от тебя отстану? Куда же ты пойдешь, родная моя? Ночь на дворе! Маньяки!
Я быстро забрасывала вещи в сумку:
— У меня теперь, благодаря некоторым, есть с кем переночевать!
— Не пущу! — мамуля стояла в дверях, опираясь руками в косяки.
Ни дать, ни взять — Родина-мать. За нами только Москва. Коммуняки — вперед, нас ждут великие свершенья!
— Кончай комедию ломать, — сказала я.
— Ты уйдешь из дома только через мой труп! — пригрозила она.
И это на полном серьезе! Театр одной актрисы в действии, публика в экстазе. А на самом деле, я стояла перед ней, не зная, что предпринять. Вытолкнуть ее из дверей не составило бы для меня большого труда. Но как-то было непривычно рукоприкладствовать. И я сделала худшее из всего, что могла сделать.
— И когда же ты, наконец, сдохнешь? — произнесла я сквозь зубы.
Спросила и оглянулась.
Нет. За моей спиной никто не стоял. Значит, эти слова, действительно, сказала я. Я и никто другой. Своими собственными губами, языком, горлом, легкими… Как только они у меня не отсохли в тот же миг?
А вот не отсохли.
И это был конец. Занавес дернулся и поплыл. После этой фразы меня здесь уже ничто не удерживало. А никто не удерживал и даже не собирался.
Мать уронила руки и отшатнулась от дверей.
Я молча прошла мимо.
Тетка
Действительно, почему я никак не подохну, думала тетка.
Не мучилась бы так, не переживала. Не слышала бы этих слов.
Когда ты сдохнешь, мама? Когда ты, наконец, сдохнешь?
Тетка сидела на кафельном полу ванной и раскачивалась из стороны в сторону. Господи, за что? За что она меня так ненавидит? Сколько злобы, сколько ненависти было в ее глазах! И какая тяжесть, какая боль лежит у нее на сердце, если она решилась сказать мне такое! Я-то выдержу, я трехжильная, но зачем же себя подвергать такому испытанию? Для чего себя так планомерно и методично разрушать? Как будто я не знаю, что после этих слов она мучается еще больше, чем я. Но слово не птичка, оно скорее пуля. Мало того, что его не поймаешь, так оно еще и убить может. И сколько их, так и не пойманных, не осужденных, не прощенных летает и создает вокруг нас атмосферу кровавой бойни. И хочется спастись другими словами, пусть простыми, пусть затасканными, пусть изношенными до дыр и заплат, но теми, с которыми, как от песни веселой, сердцу становится легко.
Нет, дорогая, я не умру. Если я умру, то я больше никогда не услышу других слов. Тех, которые мне сказали до тебя. Тех, ради которых я жила все этот время. Тех, ради которых только и стоит жить.
Не обижайся, родная. Я еще поживу, покопчу небо. Долго-долго буду коптить и счастливо-счастливо. Назло всем. Прямо с сегодняшнего дня. А для осуществления своих желаний заведу уже свою, собственную переписку. И никто не сможет мне этого запретить. Хватит уже прятаться. Пора выходить из тени.
А как же тогда Марат? На кого я его оставлю? На тебя, мое солнышко?
Но тебе-то он зачем? У тебя своих мужиков девать некуда. А тут еще мой — сбоку припека. Нет, дорогая моя, не дождешься. Даже и не надейся.
Куда вот убежала? Два часа ночи. Бойся теперь за тебя…
— Ма! — сказал Матвей, — а я вот до сих пор не жрамши!
Кот прыгнул к тетке на колени и подставил ей для поцелуя свое проголодавшееся лицо.
— Пойдем, морда! — сказала тетка, — буду тебя кормить.
Вот кто мне по-настоящему предан, подумала она. Вот кому я все могу рассказать. Вот кто меня поймет. А поняв, не осудит.
Одна, но пламенная страсть! На старости лет, на излете. Неужели я ее так и не заслужила? Не вымолила? Не выстрадала? Ради чего тогда была эта жизнь? Ради работы? Ради денег? Ради семьи? Какой такой семьи? Я и Оленька? Пускай маленькая, пуская компактная, но семья. И разве мы не были счастливы? Безмерно были счастливы! Роскошно! Ошеломительно! Но потом что-то случилось. Что-то грустное пролегло между нами. Что-то темное, волосатое, смурное. Что-то злобное, жадное, завистливое. Испуганное, дрожащие, забитое. Моя любовь, разве ты такая?