— Нас? Всех? — напрягся Дима.
— Ну а что такого? — пожала плечами я. — Маманя срубает, а я вас валю!
— Куда валишь?
— Как куда? В койку, конечно! — засмеялась я.
Мне показалось, что я удачно пошутила, но он, похоже, этого не оценил.
— И как часто валишь? — спросил Дима.
— Да почитай каждый день!
Я ему про одно, а он мне совсем про другое! Я ему вру, а он мне, кажется, верит! Надо закончить эту игру, а то неизвестно, что он обо мне подумает. Хотя, если с другой стороны посмотреть, то чем он меня лучше?
— Что тебя смущает? — продолжала я в том же легкомысленном стиле, — можно подумать, что я у тебя единственная.
— Нет, не единственная, — сказал Дима, — верней, была не единственная.
— Что значит «была»? — не поняла я.
— Была не единственная до прошлой недели.
— А что же такое произошло на прошлой неделе? — продолжала веселиться я.
— На прошлой неделе ты пришла ко мне на блины.
Мне почему-то резко стало стыдно. Я ему сразу поверила. У него были такие глаза… Так он это сказал… Мне очень стыдно. Кажется, действительно, моя мамочка слишком далеко зашла. Заварила кашу, а мне теперь расхлебывать.
— Я, пожалуй, пойду, — тихо сказала я.
— Куда ты пойдешь? — спросил Дима.
— Домой.
Дима молчал.
Я встала.
Он тоже встал.
На мне кроме трусиков, футболки и одеяла больше ничего не было.
— Иди спать, — сказал Дима.
— Я только до утра, — сказала я.
— Как хочешь, — сказал он.
— Спокойной ночи, — сказала я и вышла из гостиной.
Завтра я все исправлю, думала я. Встану пораньше, сама сварю ему кофе, приготовлю завтрак, короче, искуплю. Отслужу верой и правдой. Хороший парень, за что я его так?
А за все. Не все им, котам, масленица. А Димка просто крайним был, вот и оказался котом опущения.
Я накрылась с головой одеялом и попыталась заснуть. Но не тут-то было. Я снова думала о маме. Почему-то мне вспомнилось, как на прошлой неделе мы с ней ходили в магазин покупать мне очередные кроссовки. Предыдущие сгорели на мне буквально за сезон. Мама шла и всю дорогу ворчала:
— Вот посмотри на меня. Пятое лето в одних и тех же босоножках буду ходить! А поинтересуйся у меня, почему?
— Почему? — поинтересовалась я.
— А потому что у меня нога легкая! — похвасталась мама.
— А может потому, что у нас лето маленькое? — предположила я.
Почему-то мое замечание здорово ее рассмешило, и она потом всю дорогу хохотала. А потом мы вошли в магазин, и я сразу увидела бейсболку. Как раз такую, о какой всегда мечтала. Вся такая черненькая, красными бусинками сердце вышито, а по нему — надпись серебром.
— Мам, а давай еще и бейсболку купим? — попросила я.
— Какая-то она уж слишком навороченная, — усомнилась мама, — Бусинки, буквы какие-то непонятные… Вот что, например, здесь написано?
— «Разбитое сердце», — перевела я.
— Какой ужас! — сказала мама, — зачем тебе на себя беду навлекать?
— А я и не навлекаю, — сказала я, — я в ней уже давно живу.
Мама посмотрела на меня и отвернулась. Потом, не поворачиваясь, сунула мне кошелек и вышла из магазина. У нее всегда так. Сначала ржет как ненормальная, а потом как ненормальная плачет.
Диму я проспала. Он ушел, так и не узнав всей правды.
На столе стояла тарелка с кучей размороженных блинов. Под ней записка: «Сметана — в холодильнике, кофе — на плите».
Аппетит резко пропал. Я быстро оделась и вышла.
Тетка
Они ехали в одном трамвае. Тетка и Лексеич.
Трамвай был совершенно пустой, но они сидели не рядом, а строго друг за другом, Лексеич впереди, тетка сзади.
Всю дорогу она пела песни. Тихонько так пела, себе под нос. От полноты чувств, от гордости, от счастья: «Знамя душистое, знамя пушистое мы пронесем через миры и века!»
За окном ликовала первомайская демонстрация. Лозунги, транспаранты, полуголые физкультурницы с хула-хупами, дети с бумажными цветами и яблоневыми ветками.
Лексеич оборвал ее на половине фразы. Замолчи, сказал он, побереги губы. А чего их беречь, удивилась тетка, чай не отваляться. Быстро заткнулась, скомандовал он, а то я сам тебя заткну. В каком смысле, не поняла тетка, в каком смысле ты меня заткнешь? В прямом, сказал Лексеич, я что, должен повторять тебе трижды? И не подумаю, заупрямилась тетка, тоже мне генералиссимус! Но Лексеич ее уже не слышал. Да и она уже не слышала его. В этот момент она только чувствовала.